— Приведи мне жертву. Я не могу охотиться сам.
— Ты хочешь убить… Здесь?
— Тебе ничто не помешало пытаться убить меня.
— Да, но…
— Что? Резко проснулись мораль и нежелание осквернять свой дом кровью?
— Джон, не надо.
— Не раздражай.
Уильям кивнул и встал с кровати. Он поправил рубашку и накинул на плечи пиджак, висевший на кресле, в котором я сидел.
— Не обязательно сейчас. Ты можешь попасть под солнце.
— Уверен?
— Да.
Я поднялся. Пошатнувшись, схватился за спинку кресла, но отшатнулся от рук Уильяма, который хотел меня поддержать.
— Не трогай меня. Не прикасайся.
Я не хотел быть жестоким по отношению к Уильяму, ведь я видел в его глазах ту самую настоящую боль, ничем не прикрытую. Я резал его сердце без ножа. Но знал бы он сам, через какой Ад внутри себя я проходил. Мне было больно. Мне, черт возьми, тоже было больно. За его недоверие. За то, что он постоянно молчал и думал, что сможет справиться со всем сам. Разве я хоть на минуту позволил усомниться в себе? В моих намерениях? В моей любви к нему? Это было отвратительное чувство. Ощущая себя преданным, я не мог перестать с каждым новым выражением стараться его задеть, словно бы в отместку за то, что он сделал. Мне казалось это мелочным, но я не мог сдерживаться.
Я столько лет ждал спокойной жизни вдвоем с любимым человеком, и в конечном итоге получил непонятные отношения в совершенно подвешенном состоянии с тем, кто пытался менять убить. Обида была глупой, но это так сильно задело, что я не мог перестать это пережевывать и обдумывать снова и снова. Пускай все звучало логично — я был его слабым местом и его больное сознание решило ударить его самого через меня, но я не мог просто так понять, что все это время он молчал о том, что стал слышать голос, который твердил ему, заставлял творить жестокости, и что он боролся с ним в одиночку, не желая посвящать меня из-за каких-то абсолютно неясных соображений.
Я готов повторить не одну сотню раз, что нет ничего важнее, чем разговаривать. Словами и через рот. Это так просто, но в то же самое время кажется едва ли не непосильной задачей. Как же утомительно потом разгребать все проблемы и трудности, ворох которых сложился размером с Эверест и едва ли у тебя хватит сил и терпения добраться до его вершины.
Несмотря ни на что, я любил Уильяма, и это было проблемой. Я совершенно иррационально был готов броситься защищать его и стараться помочь, при том, что спасать его было необходимо только лишь от самого себя, и абстрагироваться, взглянуть на ситуацию извне я не мог. Мне стоило тщательнейшим образом все продумать. Но после нашего разговора я предпочел лечь спать, чтобы лишний раз не раззадоривать свой голод. Отдыхать было, пожалуй, лучшим решением.
На следующую ночь он меня ошарашил тем, что я услышал чужой голос в нашем доме. Он с кем-то мирно беседовал о новейших музыкальных формах. Более или менее приведя себя в порядок, я вышел из комнаты и увидел в кресле напротив него совсем юную девушку из соседнего поместья — это была служанка, уже недурственно одурманенная выдержанным вином. Я вопросительно посмотрел на Уильяма, который меня заметил. Он коротко кивнул. Я поздоровался с девушкой, а потом очень выразительно взглянул на Холта. Он понял меня без лишних слов.
Уильям попросил девушку подняться, чтобы прогуляться на свежий воздух, ведь в комнате было душно от камина, а вино хорошо дало в голову. Она хихикнула и подчинилась. Стоило ей подняться, как он вцепился в ее шею без лишнего промедления, а потом передал ее в мои руки, но удерживал содрогающееся тело сам — я этого попросту не мог.
Кровь полнила рот, заставляла притупиться омерзительную жажду. Я пил ее так неистово, словно впервые добрался до горячей крови, как человек, который пьет воду, иссушенный палящим солнцем. Я едва ли не закатил глаза от удовольствия. Уильям смотрел на меня, но я больше не обращал на него внимания. Я чувствовал, как тело полнилось силой, которая покинула меня в день нападения. Это заставляло чувствовать себя живым.
Я отпрянул, когда полностью ее обескровил. Отпустив девушку, я оставил болтаться ее труп в руках Уильяма.
— Разберись с телом сам.
— Как скажешь. — Он кивнул и поднял ее на руки.
Его не было около часа, и все то время я сидел в том кресле, где сидела моя жертва. Он никогда не видел, как я убивал людей, но в тот вечер мне было все равно. Это были грязные подробности, но скрывать друг от друга что-то подобное уже было бессмысленно.
Сперва вы начинаете близкие отношения, в которых самым интимным становится секс, а потом сближаетесь настолько, что убиваете друг у друга на глазах. Это, возможно, даже можно назвать забавным. Правда, в наших отношениях секса не было давно.
Смешно, но я его даже не хотел. Я не могу объяснить, с чем это было связано, но скорее всего именно с той самой обидой, которая возникла на почве недоверия. Возможно, я вообще уже ничего не хотел, кроме как разобраться во всей ситуации. Но я не знал, что делать. Я решал столько вопросов, столько проблем за всю свою долгую жизнь, но тогда понятия не имел, куда должно было двигаться. Уильям мне слишком многое недоговаривал, не был до конца искренен, хотя и был честен. Это был его неравный бой. Мне оставалось только быть рядом.
Мое терпение было не безграничным, но я старался не перегибать, хотя все равно задевал его своими комментариями и даже просьбами, которых не хотел озвучивать, а потому они звучали как приказы. Чаще всего мне хотелось от него уйти хотя бы в другую комнату. Общество страдающего Уильяма было неприятным. Он чувствовал себя рядом со мной настолько виновато, что этим взращенным чувством вины сквозил каждый его взгляд и жест. Это надоедало и выводило из себя. Я пытался с ним разговаривать, но надолго меня не хватало.
— Хватит.
— Что? — Уильям посмотрел на меня с испугом.
— Выглядеть так, словно ты меня вскрыл, зашил, и снова вскрыл.
— Я очень перед тобой виноват.
— Не отрицаю. Но это не решение наших проблем.
— А их можно решить?
— Можно.
Уильям тяжело вздохнул и покачал головой. Потом он налил себе вина из бутылки и осушил бокал в два глотка.
— Прекращай вести себя, как ребенок. Я устал от этого.
— Но что мне тогда делать?
— Думай, Уильям, в первую очередь — думай!
— Да что мне это даст! — закричал он ни с того ни с сего.
— Действительно, Холт. Лучшее, что ты можешь сделать, это пустить все на самотек.
— Джон. Я не знаю, что мне делать!
— Вильгельм сказал тебе, что делать.
— Он сказал мне стать сильнее.
— Так и становись сильнее! — Я не выдержал и ответил ему резко, даже с раздражением. — Голос в твоей голове — это только твои мысли, и ничьи более. Пока ты не признаешь свое право на собственное тело, пока ты не перестанешь себя жалеть, у тебя ничего не выйдет!
— Легче сказать, чем сделать.
— Позволь, я скажу тебе лишь одну вещь.
Он выжидающе на меня посмотрел.
— Вильгельм умер не для того, чтобы ты сейчас сдался. И я ждал твоего возвращения из мира теней триста лет не для того, чтобы ты перестал верить в себя!
— Джон…
— Да что еще?
— Ты, — он запнулся, — веришь в меня?
— Уильям, ты ребенок, дурак и совершенно невыносимый идиот.
— Я знаю.
— Я всегда в тебя верил, — тяжело вздохнув, я потер лицо ладонями.
Все вечера с того, когда произошел наш первый разговор, мы беседовали. Я заставлял выговаривать его мне все, о чем Уильям смел молчать столько времени. Я узнал про три личности в его голове, про слова, которые говорили ему и Вильгельм, и Демон. Про то, какие выводы сделал Холт, и что собирался предпринять в дальнейшем.
Решение далось мне очень не просто, поскольку оскорбленное доверие противилось, но здравый смысл все-таки возобладал, я рассудил, что стоило вернуться в спальню к Уильяму и начать сопровождать его в течение каждой новой охоты, чтобы он не выходил за рамки дозволенного.
Мне было тяжело и мерзко осознавать, что в любой момент мой любимый человек мог на меня наброситься и окончательно добить, не скрою. Но более того я осознавал другое, что я ни при каких обстоятельствах не мог бросить это существо, которое без меня было беспомощным. Он нуждался во мне так сильно, что готов был вымаливать прощение, но при этом так хотел сбежать, чтобы не причинить мне боль, что мне приходилось напоминать ему, что сам по себе он не справился.