Я быстро выучил румынский язык — в первое время мы разговаривали на латыни, которой я овладел еще в раннем возрасте, а Ион, как оказалось, не будучи в самом деле верующим, чисто из любопытства уже в более зрелом.
После первого месяца моего пребывания в Куртя-де-Арджеш, я проникся уважением к господарю, который не выслуживался перед своими людьми, не собирал с них деньги на лишние расходы, не прислушивался к абсолютно глупым и злым советам, а внимал тому, что беспокоило его людей.
Он часами раздумывал над делами государства, выходил в город и общался с жителями, посылал гонцов в разные уголки своего небольшого, но родного княжества. Иногда он выезжал в другие города и сам. И один раз в течение этого первого месяца он взял меня с собой в Тырговиште.
Ион хотел проконтролировать как восстанавливали одну из стен Господарского Двора, где в свое время находился воевода, а потом и господарь Валахии Мирча I Старый. Я далеко не сразу стал понимать историю и правильно произносить названия и имена, но потом у меня все-таки стала складываться общая картина.
И, казалось бы, меня давно должно было убедить отношение Иона к его народу в том, каким человеком он был. Но окончательно я принял его и понял, когда при налетевшем ливне, я единственный из всей его свиты был без плаща. А потом, накинув на голову капюшон, смотрел на господаря Валахии, чья рубашка вмиг пропиталась влагой до последней нитки.
Как же падок человек на добро в свою сторону. Как хочется верить, что тебя действительно уважают и хотят сделать приятное, уберечь от чего-то. Вот и я тогда поверил ему. Мы не были одни, но этим жестом он не красовался. Ровно так же, как когда принимал у себя людей, когда распоряжался о, пусть не роскошных, но пайках для голодающих и нищих.
Возможно, сыграло на руку то, что обо мне по доброй душе никто и никогда не заботился. Я не жил с семьей, почти не видел мать, и роднее всего мне были книги, в которых я черпал знания о подлунном мире, о мире теней, о верованиях и о научных открытиях. А тут человек, которого я знал и который знал меня всего ничего, уберег меня от непогоды. Я был ему благодарен и смущен.
Чем дольше я находился при его правлении, тем больше понимал и уважал. Никто, пожалуй, из прежде встречавшихся мне людей, не был достоин подобного моего отношения. Быть хорошим правителем, воеводой и политиком — наука, но быть хорошим человеком, это сложнее всего. Особенно, если ты правитель, воевода и политик.
И спустя некоторое время, около еще месяца, я стал понимать, что со мной начали происходить далеко не самые приятные и очень тревожные события. Я начал чувствовать. И нет, я не был бесчувственным чудовищем, но я начал испытывать незнакомые и очень непривычные ощущения. Эмоциональные ощущения. Проще говоря, я осознал, что во мне вспыхнула влюбленность к собственному господарю. К тому времени Ион уже приблизил меня к себе в качестве советника после ряда решенных мной вопросов, исход которых его удовлетворил.
Непривычные чувства пугали. Я искренне не понимал, что с ними делать и как бороться, ведь они выбивали из колеи, заставляли теряться и перестать думать головой. По крайней мере мне так казалось в первые дни осознания. Это было немыслимо сложно, неподъёмно, деструктивно.
Я смотрел на Иона и мне хотелось провалиться сквозь землю — все время казалось, что мое отношение чуть ли не написано на лице. Но в то же самое время я должен был сохранять ясность и холодность ума, а не ревновать при любом «не таком» взгляде в сторону господаря, не думать о том, с кем он провел прошлую ночь и сколько его любовниц и незаконнорожденных детей живут в одном со мной городе.
Это злило. Страшно злило. Я гневался на самого себя и на глупый разум, который решил отступиться от привычной рациональности и, как у всех юношей и девушек моего возраста, подался в плотские и эмоциональные терзания. И нет, я был достаточно взрослым человеком, чтобы не страдать, словно в отрочестве, но я чувствовал себя преданным не только собственным телом, но и головой.
Теперь мои мысли занимали не только государственные дела, которые Ион хотел, чтобы я решил, но и привязанность, заслуживающая разве что жалости. Преданность советника — одно, но влюбленность — совсем иное. Я не мог себя простить за эти чувства, что оглушали, уничтожали меня день за днем.
Испытывая поразительную боль, я бился с ними не на равных. Чем больше я видел Иона, чем чаще оставался с ним наедине и слушал его мысли, доводы и планы, замечал на себе взгляды и даже чувствовал прикосновения — он мог положить ладонь мне на плечо в последнем благославляющем жесте, — тем хуже мне становилось.
А потом предстояла поездка в Константинополь. Поездка долгая и непростая. Я собирался в нее с очень тяжелым сердцем, подумывал даже отказаться, но я не мог этого сделать. Не только потому, что предал бы его доверие, но и потому, что не хотел не отправиться с ним в путь, ведь из всей свиты он взял только меня.
Жизнь без любви, как пламя без страсти. Так писал один итальянский автор, но я не вспомню, в какой книге это было. Только я горел. Я горел страстно, терпел и иссякал, но любил. И ничего с этим поделать не мог.
Самым трудным было сдерживать себя. Возможно, если бы я мог проявлять свои чувства, мне было бы легче, но, к большому сожалению, это было едва ли допустимо.
Не имея возможности признаться, ведь любовь мужчины к мужчине была предосудительной — прошли времена греческих языческих плотских утех во славу Диониса — я истлевал. Он спрашивал меня о самочувствии, но я лишь ссылался на жаркое лето. Он спрашивал о планах на будущее, но я лишь отмахивался, что все не предопределено. Он спрашивал о беспокойствах, но я лишь говорил, что заботы его государства волнуют меня превыше всего.
И до поры до времени он верил мне, и я продолжал отчаянно надеяться, что не подорву его доверие в тот момент, когда он узнает и осознает, что его советник, что всегда сидит по правую руку за столом, на самом деле не больше, чем влюбленный дурак.
За окном повозки мелькали деревья, чернеющие в ночи, пока мы направлялись на юго-восток в сторону небольшого поселения под названием Констанца, откуда по морю пролегал наш путь до столицы Османской империи.
========== Дневник Уильяма Холта: «Восточная сказка» ==========
Палаты дворца Сулеймана Великолепного были роскошными и куда более богатыми, чем комнаты в замке моего господаря. Впрочем, это не было удивительным, ведь Османская империя всеми силами всю свою историю множила казну. Я любовался красотой садов и комнат, когда нас допустили к аудиенции с султаном. Нервничал ли я? Безусловно. Я не мог не нервничать. Мне, мальчишке, которому было слегка за двадцать, поручили столь важное дело — уладить вопрос о размере дани, взимаемой с волошского народа, который уже истощился, устал и занемог после всех поборов. Но, конечно, я старался не показывать своего волнения и беспокойства, ведь не за этим Ион взял меня с собой. Принципы дипломатии как науки и как искусства были знакомы мне с детства — быть сыном княгини все-таки быть не сыном крестьянки, и меня учили с детства не только грамоте, но и пониманию политических событий и государственных решений.
Я занялся изучением дипломатии самостоятельно уже в возрасте тринадцати лет — мне нравилось изучать то, как наносились официальные и иные визиты, осуществлялись переговоры, заключался мир или происходили разрывы отношений. Правда, для этого мне пришлось заручиться благословением своего учителя и попросить его найти мне человека, сведущего в данном вопросе. Благо, подобный человек был. Впрочем, пока я изучал эту тему, дипломатия для меня оказалась более чем интуитивно понятной.
Я изучал дипломатию Руси древних времен и древней и классической Греции, македонско-эллинистической эпохи и древнего Рима. Особенно меня увлекла римская дипломатия в период республики и в эпоху империи, но чтобы достать труды или хотя бы устные знания подобного рода, приходилось долго искать, писать, просить у матери, с которой я почти что не общался, чтобы мне нашли хоть какие-то крошечные заметки об этом. С книгопечатанием было неплохо на западе, но вот в Московии было куда хуже, а потому вероятность заиметь книги из других стран была хоть и мала, но существовала лишь через княгиню.