Султан Сулейман принял нас с почтением и уважением. Я все еще не мог избавиться от ощущения нереальности происходящего, ведь чувствовал себя так, словно стал частью сказки. Я никогда не бывал в восточных странах, никогда не видел столько золота и шелков, не слышал песнопений и ароматов специй, не вдыхал густой и душный воздух турецких звездных августовских ночей. Это кружило голову и поражало мое воображение.
Великий из династии Османов был десятым султаном империи и восемьдесят девятым халифом. При правлении Сулеймана Оттоманская порта достигла небывалого богатства и положения. Не так давно его войска завоевали Эритрею и получили Красное море полностью под свой контроль.
Насколько мне удалось выяснить уже впоследствии — я совершенно ничего не знал об этом ранее, — Сулейман Великолепный потворствовал художникам, поэтам и архитекторам и сам занимался искусством, хотя при этом он также знал толк в кузнецком и ювелирном деле. Единственное, что я точно знал, когда мы следовали в империю, что Сулейман боролся со взяточничеством и был довольно суров в этом вопросе, а потому лишь только мой дипломатический подход и правильные слова могли сыграть на руку. Мы не могли обещать ничего материального, хотя Османская империя и так могла взять, что хотела.
Ходили слухи, что султан был жестоким тираном, а потому никакие человеческие заслуги, кровное родство и клятвы в верности не могли спасти от его своенравного характера. Мне не было страшно оставаться с ним наедине, но легкое волнение все-таки присутствовало даже в тот момент, когда мы вместе с Ионом стояли перед правителем чужого государства. Они разговаривали, а я наблюдал, вслушивался и старался понимать настроение Сулеймана по тону голоса, по взгляду, по движениям рук. Я давно понял, что в словах истины нет, но есть в движениях тела, которые человек не контролирует — хотя бы даже собственный взгляд или движение брови, изгиб губ, скажут достаточно, чтобы понять, как вести себя в той или иной ситуации.
В зале было прохладно, а потому я мог хотя бы сосредоточиться на деле, нежели на том, как сильно моя рубашка уже пропиталась влагой и как сильно хотелось пить. Но в конечном итоге нам все-таки предложили что-то прохладительное, то ли сок, то ли воду, я уже не помню. Помню только то, что пил так, что заболело горло. Хотелось дождя, хотелось шторма или порывистого ледяного ветра. Всего, что угодно, только бы охладить горячую кожу и голову, ведь я все еще норовился потерять сознание от того, как было тяжело дышать. Кажется, я не мог переносить ни жару, ни холод, а потому тело меня предавало.
В какой-то момент я понял, что еще немного, и я правда упаду. Пока Сулейман расхаживал взад и вперед, о чем-то возвещая — не понимал языка, ни словечка, — я постарался сделать глубокий вдох, чтобы прийти в себя, закрыл глаза, пытаясь отвлечься и договориться с уставшим телом. Сняв купленный шарф небесного цвета, я передал его нашему слуге. Султан говорил, переводчик — переводил, а я понимал, что Великолепный не особенно рад подобному разговору и тем более перспективе послабления дани. Когда он договорил, Ион что-то ответил, но я тронул его за тыльную сторону руки, внимательно посмотрел в глаза своего правителя и едва кивнул.
Спустя полминуты Ион уже покинул залу, а я, под удивленным взглядом Сулеймана, остался с правителем Оттоманской порты наедине, если не считать переводчика. Сперва я представился, как меня звали и кем я являлся для господаря Валахии. Едва ли показалось, но султан заинтересовался тем, что я хотел ему представить — мои рассуждения по вопросу снижения дани, обусловленные не нежеланием выплачивать ее завовевавшему государству, а готовностью искать компромисс, чтобы обе стороны были в достойном положении, ведь условно наши земли — в разговорах с султаном я представлялся как происходивший из Валахии — принадлежали империи, ведь негоже одной области оставаться в бедном и бедственном положении, когда денежные запасы, как и продовольственные, иссякают, и возможности их пополнить вскоре не будет. Сулейман слушал меня особенно внимательно, а я старался говорить четко, прямо и по делу, не сбиваясь ни на одном слове, ведь в голове от духоты скоро могло окончательно помутиться, а сейчас мне это вовсе не было на руку.
Казалось, мы говорили уже очень много часов, обсуждали все детали будущего сотрудничества, экономические и политические вопросы — буквально все от и до. То, что мы нашли с султаном общий язык, мне казалось просто чудом. Потом Ион был, конечно, удивлен, что мне удалось договориться обо всем и достаточно безболезненно, но, вероятно, достойные аргументы и то, что Сулейман был крайне разумным человеком, хотя очень сложным и с тяжелым характером — как минимум он был восточным мужчиной со своими принципами и взглядами, и даже религией, — сделали свое дело.
Меня можно было выжимать к тому моменту, как мы закончили разговаривать, но султан, заметив это, распорядился о холодном питье, даже шутя на тему того, что я был совсем нежным и не подготовленным к жаре юношей. Когда официальный разговор чуть сменил тон, он приметил мои украшения, но ничего не сказал, только как-то неоднозначно усмехнулся. Мы обговорили последние моменты и я откланялся. Стоило только выйти из зала, как я сделал тяжелый глубокий вдох. У меня действительно получилось. И, как мне показалось, все было достаточно просто, но, конечно, жара сделала свое дело — мне стало плохо. Я выпил столько прохладной воды, сколько смог вместить мой желудок, и старался отдышаться у одного из окон. Я устал и нет одновременно. Хотелось прилечь, но прежде мне было необходимо отчитаться перед Ионом о прошедших переговорах.
Я ходил по коридорам дворца, пока не наткнулся на нашего собственного слугу, который сообщил, в каких покоях находился мой господарь. Выглядя далеко не лучшим образом и отправившись в сторону указанных комнат, я надеялся, что Ион будет доволен результатами. Все-таки мне хотелось порадовать его как человека и правителя.
Шел медленно, чуть ли не слушая и считая каждый шаг. Подойдя к дверям, я сделал настолько глубокий вдох, чтобы смог раскрыть легкие и грудную клетку, а потом тяжело выдохнул, постучался и вошел.
А далее вы прекрасно знаете, что случилось.
Мы задержались в Константинополе на три дня, чтобы пополнить запасы, закупиться вещами: украшениями, оружием, и, конечно, специями. Я разжился одеждами из разноцветных тканей — они были красивыми, уникальными, и такие я точно не смог бы найти ни в Валахии, ни на своей родине. Гуляя в одиночестве, я думал о том, что произошло, хотя одновременно с этим мне хотелось гнать мысли как можно дальше и не думать, но к моему сожалению, разум возвращался к тому, что мы с Ионом действительно занимались сексом. Первым и единственным во всей моей жизни. Но даже не это меня поражало, а то, что он вообще провел со мной ночь.
Я искренне считал, что мой господарь предпочитал исключительно женщин, ведь они крутились вокруг него практически постоянно, и, как я уже говорил, не покидали его постель практически никогда — каждую ночь это была новая или уже знакомая даже мне любовница, которая ублажала его достойно и с особым усердием, а потом совершенно не было никаких оснований, чтобы Ион мог захотеть подобного мне. Более того, меня!
Я рассматривал себя и пытался понять, что было во мне такого особенного, что заставило его захотеть этого со мной. И, честно признаться, не имел ни малейшего понятия. Чего можно было во мне желать? Худые костлявые плечи? Длинные ноги и кудрявые волосы? Узкое лицо? Это не ложная скромность. Я не считал себя достойным, а сам ценил в себе лишь разум. Я был достаточно умен, начитан, образован, но не мог представить у себя каких-либо иных достоинств.
А потому я все больше и больше возвращался к одной мысли: он переспал со мной не потому, что это я, а потому, что только я попался под руку. Нет, я не считал его человеком, зацикленным на плотских удовольствиях, но мы были в дороге достаточно долго, а рядом не было ни одной подходящей женщины — восточные дамы не в счет, но в этой стране были и остаются свои законы и по сей день, — а я был, как-никак, тем, кому в целом Ион мог доверять. К тому же, он, вероятно, подозревал — и чем я себя выдавал? — что я ни с кем не был близок.