Стихи, наверное, про любовь, с завистью подумал бармен. Какие еще стихи может читать своему кавалеру такая красивая женщина?
«Били день, били третий, не добились, чего хотели… – заметно волнуясь читала Тоня. – Били круглые сутки, били вторую неделю… Говори, кричали, нам и так известно отлично имя твое, и фамилия, и подпольная кличка!.. Головой его колотили по столешнице по дубовой… Хоть фразу скажи нам, падаль, хоть единое слово!.. Но лишь когда пистолет показали, он перестал молчать. Он сказал: уберите скатерть, я буду сейчас блевать… До смерти били снова… Не выбили больше ни слова… И за колючую проволоку бросили полуживого… Но ушел он из-за колючей от конвоя и пистолета… Так что такое память, если уйдет и эта?.».
С замирающим холодком в голосе, с непонятным Валентину волнением и восторгом Тоня повторила:
«Так что же такое память, если уйдет и эта?»
«Подожди. Я чего-то не понимаю… – удивился Валентин. – Эти стихи тебе польские товарищи подсказали».
«Ну, конечно».
«Но ведь это польские стихи?.. Да?.. Ведь эти стихи написал, наверное, польский поэт?»
«Конечно».
«Ну, вот, – рассмеялся Валентин, действительно не понимая Тоню. – Значит, поляки ничего не забыли. Если они до сих пор пишут и читают такие стихи, значит, они ничего не забыли. Разве не так?»
Тоня растерянно покивала:
«Но Николай Петрович…».
«Да плюнь ты на своего Николая Петровича! – рассердился Валентин. – Научит он тебя! К черту твоего Николая Петровича!»
Тоня ошеломленно замолчала.
«Это Николай Петрович подсовывает тебе такие объяснения?»
«Почему подсовывает?» – обиделась Тоня.
«Да потому, что самой надо думать».
«Кудима!»
А чем кончилось?..
Прав оказался Николай Петрович.
Нельзя влюбляться в служебную шлюху. Получается не по делу. Вот он, Кудимов, и вылетел из спорта. Больше того, вылетел из страны. Больше того, сама страна в трубу вылетела.
А Тоня…
А Тоня вылетела из жизни.
Тоня лежит на Митинском кладбище.
Все кончилось. Ничего не осталось. Ни друзей в стране. Ни самой страны.
Вообще ничего не осталось, подумал Валентин без горечи, равнодушно. Остался крутой дед Рогожин, доживающий жизнь. Остался бомж с баксами. Остался пацан Губанов, любящий рисовать свастики на стенах. Вот и все. Ну, правда, остался еще Куделькин-младший… «Всех шлюх нам оставили…». А куда их было девать?
Впрочем, отца Куделькин-младший любит, подумал Валентин и у него потеплело на сердце. Черт знает, чем он там занимается, этот Куделькин-младший, но отца он любит… Просто путаница у него в голове страшенная… Как когда-то у Тони… Все в нем перекорежено… Это уж постарались всякие николаи петровичи… Не без этого… Но отца Юрка любит… Конечно, издевается над отцом, подпускает всякие шпильки, но любит, любит, подумал Валентин, мимолетно глянув на брошенный на заднее сиденье черный потрепанный «дипломат». Вот еще одно доказательство. Ругает отца, но шлет Джону подарочки.
Все образуется.
Так Валентин подумал и вдруг вспомнил капрала Тардье.
«Если ты никогда не жил в Кайенне, – грубо выругался капрал, когда они впервые высаживались в аэропорту Рошамбо из военного транспортного самолета, – значит, ты вообще еще не жил. А если ты жил в Кайенне, значит, ты жил хреново. Все, как всегда. Ты понял?»
«Оставь, капрал. Вид у тебя цветущий».
«Это потому, что я еще не живу в Кайенне».
Капрал грубо выругался:
«Помнишь рыжего сейлсмена из Чикаго?»
«Райзахер?»
«Вот именно. Меняла. Именно за фамилию рыжего прозвали Менялой».
«Помню».
«Завтра мы его увидим».
«Завтра? Какого черта? Все знают, что Меняла дерьмо. Самое настоящее дерьмо. Есть ребята, которые сильно хотели бы с ним посчитаться. Мерде! – грубо выругался Валентин. И еще грубее добавил: – Салоп! Вот кто он, этот Меняла! Я считал, его давно отчислили из легиона. Не думаю, что ему сильно будет приятно увидеть некоторых наших ребят…».
«Наверное, – кивнул капрал. – Очень даже наверное, что ему сейчас сильно не по себе. Но он здесь».
«Как он оказался в Кайенне?»
«Так же, как мы. По приказу, – выругался и капрал. – Бывший сейлсмен Райзахер, он же рыжий Меняла, уже как год несет службу охраны ракетно-космического центра „Куру“ и воюет с лесными неграми. Говорят, у него и здесь хватает конфликтов. Но как бы то ни было, завтра мы увидим Менялу. Более того, работать мы будем вместе».
Капрал подумал и засмеялся:
«Хорошо Меняле не будет. Кому-кому, а Меняле не будет хорошо. Ты правильно сказал, кое-кто хотел бы посчитаться с Менялой».
Везде одно и то же, подумал Валентин равнодушно. Вчера я с таким жаром говорил о легионе, что Куделькин-младший вполне мог понять меня неверно. До него мог не дойти истинный тон. Он вполне мог решить, что мутное болото легиона это чуть ли не рай. Но как может быть раем мутное болото. Тем более, что оно доверху напичкано такими типами, как Меняла? Именно такие типы, как Меняла, лучше всего приспособились к мерзким испарениям такого мутного и грязного болота, как легион».
К черту!
Приехав в аэропорт, Валентин уточнил время регистрации.
Пять часов, оставшихся до регистрации, нисколько его не испугали.
Лучше жрать пиво в аэропорту, усмехнулся он про себя, чем коньяк у компьютерщика Куделькина-младшего… Кто может заранее предсказать, что там уже через час может приключиться с неким продавцом компьютеров Куделькиным-младшим?..
Впрочем, он ни в чем не винил Куделькина.
Парень занимается тем, чем занимается, сказал он себе. Парень сделал выбор. Конечно, Джон мог бы подумать о парне раньше, но… Что мог сделать Джон? Парни нынче, впрочем, как и всегда, сами выбирают себе учителей. Джон тут не при чем. Эти его постоянные разъезды, сборы… Кто выдержит?.. Не всякая жена выдержит… Отсюда и развод… Какое-то время парень жил вообще сам по себе при грубой, приторговывающей и попивающей мамаше… Если сейчас Куделькина-младшего занимает не столько служба в его так называемой компьютерной фирме, а какие-то непонятные ему, Валентину, дела, то и черт с ним… Не маленький… И пусть в своих делах разбирается он сам, не я…
Купив пару местных газеты, Валентин поднялся в зал ожидания и полчаса провел в неудобном кресле. Кто-то придумал кресла в зале ожидания высокими и сильно наклоненными назад. Не сильно засидишься.
Валентин и не засиделся.
В газетах не было ничего, кроме всевозможных толков о предстоящем митинге. Одни предсказывали скорый и фантастический успех независимому кандидату, удивляясь наивности действующего губернатора, другие считали, что независимый делает ошибку, пытаясь поднять свои акции в борьбе с претендентами слишком уж популистскими методами. Все это мало интересовало Валентина. Бросив газеты, он отправился в ресторан. Обрадовался тому, что там почти пусто. Только в отдалении, у окна, выходящего на летное поле, обедали технари в форме, наверное, обслуживающие аэропорт.
И все.
Никого больше не было в ресторане.
Да и понятно, усмехнулся Валентин, заглянув в меню. Кто сюда пойдет? Пасутся в буфетах. Там тоже не так уж дешево, но ресторан, как ни странно, вообще многим не по карману.
Захаживают сюда пассажиры?
Кажется, захаживают, понял Валентин, увидев ввалившуюся в ресторан шумную компанию молодых хорошо одетых людей, мгновенно отвлекших на себя всех официанток.
«Для вас, козлов, подземный переход построили», – вспомнил он.
И опять усмехнулся. Куделькин-младший не прав. Он, Валентин, может, и отстал от жизни, но ему понятны все эти движения вокруг. Ему, например, вполне понятно торжество этих молодых хорошо одетых людей и их широченные, как разлив реки, улыбки. И ему вполне понятно, почему при таком самодовольстве и чрезмерном ощущении силы, прямо физически распространяющейся вокруг них, как какое-то особое излучение, эти хорошо одетые молодые люди все же предпочитают ни на секунду не выпускать из рук свои модные легкие «дипломаты».
Вспомнив о «дипломате» Куделькина-младшего, Валентин машинально поднял его с пола и поставил на свободный соседний стул. Мало ли что никого нет рядом! Чужие вещи полагается держать перед глазами. Чужая вещь должна пользоваться особым вниманием.
Заказав обед, Валентин сделал глоток принесенного официанткой очень холодного светлого пива. Пиво горчило на языке, пузырьки остро кололи язык, и Валентин удовлетворенно кивнул.