К вечеру он был совершенно измотан физически и морально. Он сидел в своей машине на обочине где-то в промзоне, куда занесла его бессмысленная гонка, и смотрел, как садится солнце. Оранжевый шар медленно уползал за горизонт, удлиняя и без того громадные тени от заводских труб. Полдень прошел. Очередной день прошел. А он ни на шаг не приблизился к разгадке.
Отчаяние, густое и липкое, как смола, заливало его. Он бился головой о стену, но стена была невидимой и состояла из абстрактных, безумных слов. Он чувствовал себя абсолютно беспомощным. В мире искусства он был титаном, богом, творцом. Он мог на холсте остановить время, поймать душу модели, продать за миллионы кусок пропитанного краской полотна. Но здесь, в реальном мире, перед загадкой, оставленной любимой женщиной, он был просто потерянным, испуганным ребенком.
И тогда он вспомнил о полиции. Официальная власть. Структуры. Они должны помочь. У них есть ресурсы, возможности, доступ к базам данных. Они найдут ее. Они обязаны.
Новое чувство — слабая, но надежда — заставило его завести машину и рвануть в ближайший отдел. Он припарковался на асфальте, залитом желтым светом фонарей, и, не замечая ничего вокруг, вошел внутрь.
Воздух в отделении был спертым и пропитанным запахом дешевого кофе, пота и какой-то официальной тоски. За решеткой сидел дежурный сержант, молодой парень с равнодушным лицом, уставленно тыкающий в компьютер.
— Мне нужно заявить о пропаже человека, — с ходу выпалил Максим, подойдя к окошку. — Возможно, о похищении.
Сержант медленно поднял на него глаза, оценивающе окинул взглядом.
—Документы.
Максим судорожно полез во внутренний карман, достал паспорт. Руки его дрожали.
—Елена Соколова. Молодая женщина. Двадцать три года. Исчезла прошлой ночью. Соседка слышала ссору, шум, потом уехала машина. И она оставила записку… странную. Я подозреваю недоброе.
Он выложил паспорт и тот самый, заветный листок, старательно разгладив его на стойке.
Сержант лениво взял паспорт, сверил данные, затем потянулся к записке. Он прочитал ее. Максим с замиранием сердца ждал реакции — понимания, тревоги, хоть какого-то интереса.
Но сержант лишь хмыкнул и отодвинул листок.
—Ну и?
—Как «ну и»? — не понял Максим. — Она исчезла! После ночной ссоры! Она пишет, что «не та, за кого себя выдавала»! Это же крик о помощи!
— Молодой человек, — сержант вздохнул, как терпеливый учитель, объясняющий урок непонятливому ученику. — Вам сколько лет? Тридцать? Тридцать пять? А ей — двадцать три. — Он ткнул пальцем в записку. — Классическая ситуация. Нашлась другая любовь, старая надоела. Уехала к нему, а вам оставила вот это… поэзию, чтобы помучались. Бывает.
Максим почувствовал, как по лицу разливается жар. Гнев, горький и беспомощный, закипел в нем.
—Вы ничего не понимаете! — его голос сорвался на крик, и несколько человек в коридоре обернулись. — Она бы так не поступила! Она бы не бросила собаку! Не бросила бы вещи! Там был шум, борьба! Соседка слышала!
— Соседки, — сержант многозначительно постучал пальцем по виску, — они всегда много чего слышат. Особенно пожилые. Фантазии у них богатые. А собаку… может, новый ухажер с собой забрал. Или в приют сдала. Взрослая, совершеннолетняя женщина имеет право уехать, куда хочет, и ни перед кем не отчитываться.
— Но записка… — слабо протестовал Максим, понимая, что его аргументы тают, как дым.
—Записка — это прямое доказательство того, что она ушла по своей воле, — заключил сержант, возвращая ему паспорт и бумажку. — Видите: «прости», «не та, кем кажусь». Яснее некуда. Насчет «ищи меня» — это уже романтические игрища. Не наше дело. Если хотите, пишите заявление. Но предупреждаю: по истечении трех суток с момента исчезновения. И оснований для розыска, по-моему, никаких.
Три дня. Семьдесят два часа. За это время можно уехать на другой конец земли. Или… можно умереть.
Максим смотрел на равнодушное, уставшее лицо сержанта и понимал, что здесь ему не помогут. Закон, порядок, система — все это было гигантской, бездушной машиной, которой нет дела до его личной трагедии, до его муки, до безумной записки, которая не давала ему уснуть.
Он молча взял свои вещи и, пошатываясь, вышел на улицу. Ночной воздух обжег легкие холодом. Он прислонился к холодной стене здания и закрыл глаза. В ушах стоял мерный, безразличный гул города.
Он был абсолютно один. Один со своей загадкой. Власти отказали ему. Логика привела в тупик. Все его богатство, его слава, его талант — оказались бесполезными бумажками в этом новом, жестоком мире, куда он попал.