Он достал из кармана записку. В свете уличного фонаря бумага казалась желтой, почти древней. Он вновь вчитался в кривые строчки, и в голове его, уставшей и опустошенной, вдруг всплыли слова старого садовника: «Фиалки... тень от них — еле заметная дымка». И владельца цветочного: «Полдень у нас по летнему и по зимнему времени по-разному». И сержанта: «Поэзия... романтические игрища». Все они твердили ему одно и то же — его путь абсурден. И они были правы. Он, художник, мыслящий всегда символами и аллегориями, вдруг уперся в примитивный, плоский, буквальный смысл. Он искал тень от цветка, когда она могла иметь в виду тень цвета. Или тень на карте. Или тень в прошлом. Что если «фиалка» — это не растение?
Может, это название? Кафе? Клуба? Улицы? А «тень»? Может, это не солнечная тень, а что-то иное? Что-то, что отбрасывает не свет, а… что?
Он выпрямился, и по телу побежали мурашки. Безысходность начала отступать, уступая место азарту охотника, впервые учуявшего след. Он не знал, куда идти. Но он знал, что шел не туда.
Он снова посмотрел на записку, и теперь это была не просто бумажка, а карта. Требующая дешифровки.
Он сорвался с места и побежал к машине. Ему нужно было домой. В мастерскую. К компьютеру. К картам города. Он должен был думать, искать, копаться в памяти, вспоминать каждую ее фразу, каждую шутку.
Полиция отказалась ему помочь. Что ж. Тем лучше. Теперь это было его личное дело.Его охота. И он не остановится,пока не найдет ее.
Глава 4. Галерея зеркал.
Мастерская погрузилась в пустоту. Тишина здесь была иного качества, чем раньше. Раньше это была тишина концентрации, наполненная внутренним диалогом, гулом творческой энергии, готовой выплеснуться на холст. Теперь это была тишина склепа. Могильная, беспросветная, давящая.
Максим сидел на полу, прислонившись спиной к незаконченному портрету Елены. Бутылка дорогого виски, открытая три дня назад, стояла рядом, почти пустая. Он не мылся, не брился. Его мир сузился до размеров этого помещения, заваленного холстами с ее изображениями, и до смятого листка бумаги в его руке. Он вновь и вновь вчитывался в эти слова, пытаясь силой воли выжать из них смысл, который никак не давался.
«Ищи меня там, где тень фиалки падает на полдень».
Он перепробовал все: искал улицы с названием «Фиалковая», кафе «Фиалка», бары «У фиалки». Ничего подходящего. Он рылся в ее вещах, принесенных из квартиры в подавленном состоянии после визита к полиции — несколько книг, косметика, старый плюшевый мопс. Ни намека на разгадку. Он чувствовал, как сходит с ума. Ее лицо преследовало его не только на холстах, но и в каждом углу, в блике света на стекле, в случайном пятне краски на полу.
Он зажмурился, пытаясь вытереть из памяти ее образ, но тот лишь проявлялся четче, как фотография в проявителе. Он встал и, шатаясь, подошел к стеллажу, где в беспорядке стояли банки с краской. Его пальцы сами нашли ту, что была помечена ее рукой — «ультрамарин». Она как-то шутя добавила в него каплю серебрянки, и теперь цвет был не просто синим, а мерцал, как ее глаза при определенном свете. Он прижал холодную банку ко лбу, пытаясь унять жар. И вдруг его осенило. Он ринулся к своим эскизам, к папкам с набросками, которые она часто листала, иногда что-то подрисовывая на полях. Он искал ее почерк, ее пометки, любую зацепку. И он нашел. На обороте старого этюда, изображавшего ее спину, было что-то начертано. Не записка, а просто два слова, обведенные в сердечко: «Фиалковый полдень». Сердце его учащенно забилось. Это было ее выражение. Так она называла один особенный день, их первую годовщину, которую они встретили не в мастерской, а где-то на выезде. Где именно? Память, затуманенная виски и горем, отказывалась работать. Он помнил только смутные обрывки: запах хвои, старую, поросшую мхом статую какого-то писателя в парке, и она, смеясь, говорила что-то о том, что даже бронзовые великаны нуждаются в цветах. И потом она сорвала несколько диких фиалок и положила их на ладонь монумента. «Вот, — сказала она, — теперь и у него есть свой фиалковый полдень». Это было мило, глупо и так по-детски непосредственно, что он тогда лишь рассмеялся и поцеловал ее. Теперь эта фраза обретала зловещий, пророческий смысл. «Фиалковый полдень». «Ищи меня там, где тень фиалки падает на полдень». Это было не про цветок. Это было про место. Про их место. Но какое? Какой парк? В городе их десятки. Он сжал голову руками, пытаясь выжать из себя хоть каплю ясности. Он так и не успел догадаться, что ответ был у него в руках. Прямо сейчас.