Это были наброски, подготовительные работы, черновики. Большинство — на дешевой оберточной бумаге, на оборотах старых афиш, на клочках, вырванных из блокнота.
Он с ненавистью посмотрел на этот хаос. Символ его творческого бесплодия. В порыве ярости он наклонился, схватил пачку эскизов и с силой швырнул их через всю мастерскую. Бумаги разлетелись веером, зашуршали, как испуганные птицы, и усеяли пол.
Он тяжело дышал, стоя посреди этого бумажного марева. И вдруг его взгляд упал на один из листов, приземлившийся прямо перед ним. Это был быстрый, угольный набросок Елены — она сидела на подоконнике, задумчивая, смотрящая в окно. Он помнил этот день. Она что-то ждала, была немного напряжена.
Машинально, почти не думая, он поднял лист. Его пальцы ощутили на оборотной стороне не привычную шершавость бумаги, а что-то иное. Что-то гладкое, царапающее. Как будто кто-то с силой давил на ручку, выводя что-то на лежавшем ниже листе.
Сердце его пропустило удар. Он медленно, почти боясь, перевернул эскиз.
И увидел.
Это не было частью рисунка. Это было что-то другое. Цифры. Выдавленные с такой силой, что они проступили на лицевой стороне, как шрамы. Они были выведены быстрым, нервным почерком, тем самым, который он видел на злополучной записке.
№ 217-Б
А ниже, совсем мелко, почти код:
Ф-34/12
Максим замер, вцепившись в бумагу так, что его пальцы побелели. Его мозг, долгое время пребывавший в творческом ступоре, вдруг заработал с бешеной скоростью. Это не было случайностью. Это было намеренно. Она что-то записывала, а этот эскиз оказался сверху. Или… она специально воспользовалась им как черновиком, чтобы спрятать сообщение? Почему она не воспользовалась телефоном? Потому что боялась, что его проверят?
№ 217-Б. Это мог быть что угодно: номер квартиры, номер машины, номер заказа… Но сочетание с буквой «Б»… И код внизу…
И тут его осенило. Банковская ячейка.
Он почти физически ощутил толчок адреналина. Вся усталость, все отчаяние как рукой сняло. Он рванулся к компьютеру, забыв о сне, о картинах, о Викторе. Он гуглил банки, искал те, что имели отделения с ячейками. Их было не так много. Он звонил им один за другим, задавая один и тот же вопрос: есть ли у них ячейка под номером 217-Б.
В третьем банке, солидном учреждении с дореволюционной историей, молодой женский голос подтвердил:
—Да, сэр, ячейка 217-Б в нашем главном отделении на Неглинной. Но доступ к ней возможен только при предъявлении ключа и удостоверения личности арендатора.
— Арендатора? Кто арендатор? — тут же выпалил Максим.
—Это конфиденциальная информация, сэр. Можете назвать ваши данные?
Максим понял, что ничего не добьется по телефону. Он посмотрел на часы. Было три ночи. До открытия банка — вечность.
Следующие несколько часов были самым мучительным ожиданием в его жизни. Он метался по мастерской, не в силах усидеть на месте. Он то брался за кисть, то бросал ее, то вновь вглядывался в роковой эскиз, как будто надеясь найти еще какой-то скрытый смысл.
Ровно в девять утра он уже стоял перед массивными бронзовыми дверьми банка. Его вид — помятая одежда, дикие глаза, недельная щетина — вызывал настороженность у охраны, но вид платиновой кредитки и уверенный, почти истеричный настрой помогли ему пройти.
Менеджер, элегантная дама в строгом костюме, выслушала его с вежливым недоверием.
— Господин Воронов, я понимаю ваше беспокойство, но без ключа и без документов, подтверждающих ваши права на ячейку...
— У меня есть номер! — перебил он ее, его голос, срывающийся на крик, заставил пару клиентов обернуться. — И код! Ф-34/12! Это код доступа, да? Вы должны это проверить! Это вопрос жизни и смерти!