Наконец наступило двенадцатое. Утро выдалось серым, бесцветным, не обещающим никаких откровений. Максим, не в силах оставаться в четырех стенах мастерской, скитался по городу, пока не оказался в том районе, где, согласно карте, должно было находиться кафе «Фиалка». Это был старый, небогатый квартал на окраине центра, где чопорные особняки соседствовали с полузаброшенными мастерскими и невзрачными дворами-колодцами.
Он нашел его не сразу. Вывеска была маленькой, потускневшей, почти незаметной среди ярких рекламных щитов. «Фиалка» — кривые буквы были стилизованы под витиеватый шрифт, а вместо точки над «i» красовался крошечный, выцветший от солнца цветок. Само кафе располагалось в полуподвале старого дома. Небольшие, запотевшие окна находились на уровне асфальта, и в них тускло отражалось хмурое небо.
Максим спустился по скрипучей железной лестнице и толкнул тяжелую дверь, обитую дерматином. Внутри пахло кофе, жареным луком, старым деревом и чем-то неуловимо грустным. Было пусто. Полдень в таком месте — не час пик. За стойкой возился крупный, лысеющий мужчина в засаленном фартуке, с усталым, обвисшим лицом. Он безразлично посмотрел на вошедшего.
— Меню на столе, — буркнул он хриплым голосом, больше похожим на ворчание. — Солянка готова, котлеты минут через пятнадцать.
Максим не сел. Он подошел к стойке, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Он достал из внутреннего кармана фотографию. Рука его предательски дрожала.
—Извините за беспокойство. Вы не узнаете эту девушку? — его голос прозвучал сдавленно, ненатурально.
Владелец кафе лениво поднял глаза, взгляд его скользнул по фотографии, и что-то в его глазах изменилось. Усталость сменилась настороженным интересом. Он перевел взгляд на Максима, изучающе, медленно вытирая руки о грязный фартук.
—А вам она кто? — вопрос прозвучал не грубо, а скорее, устало-осторожно.
— Она… моя девушка, — сказал Максим, и это прозвучало как-то по-детски беспомощно. — Она пропала. Месяц назад. Я ищу любые зацепки.
Владелец помолчал, тяжело вздохнул, словно взваливая на себя новую ношу.
—Садитесь, — кивнул он в сторону ближайшего столика. — За кофе сгоняю.
Максим машинально опустился на стул. Хозяин повернулся к кофемашине, и несколько минут в зале стояло только ее шипение и бульканье. Потом он поставил перед Максимом толстую керамическую кружку с черной, густой жидкостью и тяжело опустился на стул напротив.
— Заходила, — произнес он неохотно, избегая прямого взгляда. — Давно это было. Месяц, может больше. Сидела всегда вот за тем столиком у самого окна. Ждала кого-то всегда. И кофе не пила, так, вертела кружку в руках.
Максим посмотрел на тот столик. Он стоял в самом углу, у самого запотевшего окна. Прямо над ним на потолке висел старый, пыльный светильник с самодельным абажуром в виде раскрытого цветка. Сейчас он был выключен, но в полдень, должно быть, свет падал от него на стол, отбрасывая причудливую, блеклую тень. Тень искусственной фиалки.
— Она одна была? — тут же впился взглядом в мужчину Максим.
Владелец помялся, провел рукой по щетине на щеках. Он медлил с ответом, и эта пауза показалась Максиму вечностью. Каждая секунда тишины наполняла пространство между ними новыми, пугающими смыслами.
Его взгляд, скользнув по запотевшему стеклу, выхватил из полумрака интерьера еще несколько деталей, которые раньше ускользали от внимания. В углу, у той самой раковины, где хозяин мыл посуду, на стене висел старый телефон-автомат, черная потрескавшаяся трубка на изогнутой проволоке. Казалось, он ждал своего часа десятилетиями. Напротив, на стенке, кто-то давным-давно вывел шариковой ручкой ряд цифр, но потом тщательно их зачеркнул, оставив лишь нечитаемый хаос линий. Случайный рисунок или стертый номер? Часть его, художника, жадно впитывала эти мелочи, складывая их в зловещий коллаж.
— С разными бывала. — Он явно не хотел говорить.
Максим почувствовал, как почва уходит из-под ног. Его Елена, его муза, его спасение от одиночества, оказывается, регулярно приходила в это убогое место и встречалась с «разными» людьми. Каждый слой правды, обнажающийся словно старая, облупившаяся краска, не приближал его к разгадке, а лишь глубже затягивал в темный, незнакомый лабиринт, в центре которого была уже не знакомая ему женщина, а чужая, испуганная и лживая незнакомка.