Максим чуть не рассмеялся. «Глянцевый журнал». Какое им дело до его искусства? Им нужны сплетни. Скандал. Слеза.
—Вы не вовремя. Все вопросы — завтра.
—Я знаю. Именно поэтому я сегодня. Мне нужен эксклюзив. Пять минут. Вы не пожалеете.
В голосе была наглая уверенность, которая почему-то сработала. Возможно, потому, что это было хоть какое-то живое взаимодействие, разрыв этой удушающей годовой тишины. Максим молча нажал кнопку разблокировки двери.
Через минуту в мастерскую ворвался не просто человек — ворвался вихрь энергии. Молодой парень в модной кожанке, с щетиной в два дня и слишком уверенным взглядом. Он нес с собой запах улицы, холодного осеннего воздуха и голод — журналистский голод.
—Воронов, — отрывисто кивнул он, оглядывая мастерскую жадным, все запоминающим взглядом. Его глаза скользнули по портретам, и в них вспыхнул неподдельный восторг, быстро прикрытый профессиональной маской. — Мощно. Я в шоке. Правда.
Максим не предложил ему сесть.
—У вас пять минут, мистер Колесников. Говорите.
—Ну, формальности… — журналист достал диктофон, щелкнул, положил на стол рядом с мертвыми ирисами. Красная лампочка замигала, как капелька крови. — Выставка — громадное событие. Весь город говорит. Инвесторы, критики, коллекционеры… все в ожидании. Вы довольны?
Максим холодно посмотрел на него.
—Я художник. Я никогда не бываю доволен. Я могу быть только недоволен в меньшей степени.
—Скромничаете, — парировал Колесников, ухмыльнувшись. — Говорят, на все работы уже есть покупатели. И цены… заоблачные. Особенно на тот, центральный, «Елена у окна».
Максим сжал кулаки. Этот, центральный… Он писал его тем утром, пока она была жива, пока шла на пары, пока смеялась. Он был наполнен ею, ее ожиданием, ее будущим приходом вечером. После ее исчезновения он не смог к нему прикоснуться. Он стоял в углу, накрытый тканью, как труп.
— Искусство — это не про цены, — сквозь зубы произнес Максим.
—Конечно, конечно, — журналист сделал вид, что соглашается, но его глаза кричали обратное. — Оно про душу. Про эмоции. И, как говорят, про музу. Все ваши работы последних лет… это она. Елена.
Он произнес ее имя слишком легко, слишком фамильярно, как будто был с ней знаком. Максиму захотелось схватить его за шиворот и вышвырнуть вон.
—Что вы хотите услышать? — голос Максима стал тихим и опасным.
—Правду, — так же тихо ответил Колесников, и его бравада куда-то испарилась. В его глазах появилась острая, хищная серьезность. — Год назад она исчезла. Вы заявили в полицию. Было расследование, ничего не нашли. И вы… вы замолчали. Перестали писать. А теперь — эта выставка. Все эти портреты. Это про что? Про память? Про любовь? Или про то, чтобы поставить точку? Продать все и сбежать?
Максим чувствовал, как каждый нерв в его теле натягивается, как струна. Этот мальчишка влез в открытую рану и копался в ней своими грязными пальцами.
—У вас бездарная профессия, вы знали? — прошипел Максим. — Вы приходите и требуете у людей куски их души, чтобы перемолоть их в дешевую газетную жвачку.
—Моя профессия — задавать вопросы, на которые у людей нет ответов. Или которые они боятся произнести вслух, — не смутился Колесников. Он наклонился чуть ближе, и красная лампочка диктофона отразилась в его зрачках. — Вот главный вопрос, Максим. Тот, который все задают за вашей спиной, но боятся произнести в лицо. Тот, из-за которого ваша выставка — не просто культурное событие, а сенсация. На него вы ответите?
Он сделал паузу, давая словам нависнуть в густом, пропитанном краской воздухе.
—Правда ли, что вы больше не пишете, потому что ваша муза мертва?
Тишина, наступившая после этого вопроса, была оглушительной. Она вобрала в себя все звуки мира, всю пыль, весь свет из окон, все краски на холстах. Максим услышал, как снаружи проехала машина, как где-то закаркала ворона. Он увидел мельчайшие трещинки на засохших лепестках ирисов. Он почувствовал вкус собственной ярости и боли на языке.
Он посмотрел на портрет напротив — на ту самую «Елену у окна». Он писал ее с такой любовью, что казалось, еще мгновение — и она обернется, и с губ ее слетит та самая шутка про краску на полу.
Мертва? Нет. Он бы почувствовал это. Он бы умер сам. Ее исчезновение было не смертью. Это было похищение. Пропажа. Незавершенность. Незакрытая скобка в тексте его жизни. И эта незакрытость мучила его куда сильнее, чем уверенность в смерти.