Глубокая, животная тревога сковала его тело. Он почувствовал себя абсолютно беззащитным, как ребенок, заблудившийся в темном лесу. Его мастерская, его холсты, его мир красок и образов — все это вдруг показалось наивным, бутафорским, не имеющим никакого значения перед лицом грубой, жестокой реальности долгов, угроз и чужих имен. Он сидел, ошеломленный, и смотрел на свои руки — руки, которые умели лишь создавать красоту. Смогут ли они защитить? Смогут ли они раскопать правду? Или они обречены лишь запечатлевать чужие кошмары? Отчаяние смешивалось с яростью — яростью на нее, на себя, на того незнакомца, на весь мир, который в одно мгновение лишился красок и превратился в черно-белую, опасную схему, где он был всего лишь пешкой.
Максим посмотрел в запотевшее окно. Свет падал под углом, и на грязном полу лежала бледная, размытая тень от маленькой неоновой вывески с фиалкой. «Тень фиалки падает на полдень». Это было не поэтическое послание. Это была инструкция по встрече. Конкретное время и место в мире ее другой, тайной жизни. Жизни Ирины.
Он поднялся из-за стола, его движения были механическими. Он сунул руку в карман и достал все деньги, что были с собой, бросил их на стойку.
—Спасибо вам, — прошептал он. — Вы не представляете, как вы мне помогли.
Владелец кафе смотрел на пачку купюр, потом на Максима, с нескрываемой жалостью.
—Парень, я не знаю, во что ты ввязался, но… будь осторожен. Тот тип… от него флюиды шли нехорошие. Опасные.
Максим лишь кивнул и, пошатываясь, вышел на улицу. Свежий воздух ударил в лицо, но не принес облегчения. Он чувствовал себя не просто обманутым. Он чувствовал себя оскверненным. Его любовь, его творчество, его мука — все это было построено на лжи. На чужом имени. На чужих проблемах.
Он посмотрел на ключ в своей руке. Ключ от чего? От той самой жизни? От правды?
Теперь у него было имя. Ирина. И была угроза. И был долг. И был кто-то «они», кто мог найти и разобраться.
Его путь к славе, построенный на кошмаре, оказался не его кошмаром. Он был лишь декорацией, фоном в чужой, опасной игре. И ему предстояло выяснить, какую роль он в ней играл. И какую роль отвели Елене. Или Ирине.
Он больше не искал музу. Он шел по следу незнакомки.
Глава 7. Вмешательство детектива.
Воздух в отделении полиции не изменился. Все тот же запах дешевого кофе, пота, пыли и безнадеги. Тот же сержант за дежурным постом, с тем же отрешенным выражением лица, тыкающий пальцем в клавиатуру. Увидев Максима, он едва заметно закатил глаза.
— Опять вы? — буркнул он, не отрываясь от монитора. — Говорил же, пишите заявление через три дня. Или ваша муза уже нашлась сама?
Максим не стал ничего отвечать. Он был не тот сломленный, отчаявшийся человек, что приходил сюда несколько недель назад. В его глазах горел новый огонь — холодный, яростный, подпитываемый обманом и жаждой получить ответы. Он прошел мимо поста, направляясь к кабинетам в глубине коридора.
— Эй, куда это вы? — сержант поднялся, но Максим уже распахнул первую же дверь с табличкой «Капитан Орлов».
Кабинет был маленьким, заставленным стеллажами с папками. Воздух здесь пах старым деревом, табаком и крепким, несладким чаем. За столом, под лампой с зеленым абажуром, сидел мужчина лет пятидесяти, с лицом, изборожденным морщинами усталости, но с пронзительными, живыми глазами, которые сразу же поднялись на вошедшего. Он дочитывал какую-то бумагу, и его губы шевелились, беззвучно произнося слова.
— Вам чего? — спросил он спокойно, без раздражения, кладя бумагу в стопку.
— Капитан Орлов? — переспросил Максим, захлопывая за собой дверь. — Мне нужно поговорить с вами. Срочно.
Сержант, запыхавшийся, появился в дверях.
—Извините, Игорь Васильевич, этот гражданин ворвался без спроса…
Орлов поднял руку, останавливая его.
—Ничего, Петров. Я свободен. — Он внимательно, оценивающе посмотрел на Максима. — Воронов, да? Художник. Видел ваши картины. Мрачновато, но сильно. Что случилось?
Петров, недовольно хмыкнув, удалился. Максим, пораженный тем, что его узнали, на секунду сбился с толку, но тут же собрался.
Он шагнул к столу и почти с болезненным усилием выложил перед капитаном свои улики. Сначала фотографию, от которой теперь веяло не тоской, а яростью. Потом, задержав на мгновение в пальцах, холодный металлический ключ. Он прожёг ему карман, как клеймо, всю эту неделю, был единственной материальной нитью, связывающей его с Еленой. Теперь он чувствовал себя предателем, выкладывая эту интимную, отчаянную реликвию на стол к незнакомому следователю. И, наконец, аккуратную распечатку с запиской — уже не поэтической загадкой, а сухим шифром, адресом чужой жизни.