Максим кивнул, сжимая в кармане холодный метал ключа. Охота продолжалась. Но теперь они знали, что охотятся не на призрак, а на могущественного и опасного зверя. И их добыча, возможно, была уже в его лапах.
Глава 9. Цена славы.
Белый зал центральной галереи «Арт-Хаос» был похож на гигантский храм, посвященный одному божеству. Его Елене. Сотни людей — критики, коллекционеры, бомонд, просто любопытствующие — толпились среди белоснежных стен, на которых висели ее портреты. Воздух был густым от смеси дорогих духов, шампанского и приглушенного гула восхищенных голосов. Софиты были направлены так, чтобы каждый холст сиял, как реликвия в золотом окладе.
Максим стоял в стороне, возле бара, с бокалом неизменного виски, которое он почти не пил. Он был одет в идеально сидящий черный костюм, но чувствовал себя в нем как на дыбе. Каждое рукопожатие, каждый восторженный взгляд, каждое похлопывание по плечу были для него пыткой.
— Воронов, блестяще! Просто блестяще! — к нему подходил седовласый критик с влажными глазами. — Эта серия… это же не просто портреты! Это исследование души! Трагедия, застывшая в красках! Вы вывернули свою боль наизнанку, и это… это гениально!
Максим механически улыбался, кивал. «Вывернул боль наизнанку». Да, именно так. Только эта боль была не той, о которой они думали. Это была не боль потери возлюбленной. Это была боль от осознания тотального обмана. Каждый мазок на этих холстах был криком в пустоту, вопросом, обращенным к призраку.
Его картины висели на стенах как обвинительные акты, подписанные его собственной рукой. Он смотрел на эти идеализированные, сияющие лики и видел за ними не свою музу, а труп той жизни, которую они могли бы иметь. Каждый проданный портрет был не триумфом, а актом предательства. Он, как последний дурак, выставил на всеобщее обозрение женщину, которую, возможно, нужно было скрывать. Он своими руками расклеил по всему городу ориентировки для киллеров «Антея». Мысль о том, что где-то в этот самый момент кто-то из этой толпы, притворяясь ценителем искусства, на самом деле изучает черты лица Ирины, чтобы потом опознать ее в морге или на улице, заставляла его содрогаться. Он не увековечил ложь. Он создал идеальную приманку для смерти. И эти астрономические цифры от продаж были не гонораром, а платой за ее кровь.
В центре зала, окруженная самым плотным кольцом зрителей, висела та самая, незаконченная работа — «Елена у окна». Тот самый портрет, который он писал в последнее утро. Виктор настоял на том, чтобы выставить его в таком виде, с прорезающей холст зияющей раной от мастихина. Это называлось «финальный аккорд трагедии», «разрушение иллюзии». Цинизм этой затеи вызывал у Максима тошноту.
И, как по маслу, к нему подлетел сам Виктор, сияющий, как новогодняя елка. От него пахло дорогим парфюмом и победой.
—Максим, дорогой! Ты видишь это? — он широким жестом обвел зал. — Они в восторге! Абсолютный триумф! Мы продали все! Все до последнего этюда! «Елену у окна» купил сам Морозов за три миллиона! Три! Я же говорил тебе!
Он хлопал Максима по спине, его глаза блестели холодным, ненасытным блеском.
—Но это только начало, друг мой! Только начало! Контракты, интервью, международные выставки! Мир должен увидеть это! Ты должен писать дальше! — Виктор приблизил лицо, и его шёпот стал ядовитым и настойчивым. — Новую серию! «После исчезновения»! Я уже придумал концепцию: ты погружаешься в ад, пишешь из бездны! Тёмные, почти монохромные полотна, где ты ищешь её черты в тенях, в очертаниях города! Мы назовём это «Циклом одержимости». Они сойдут с ума! Они будут платить миллионы за твою боль, за твоё саморазрушение! Это же гениально — продавать собственное падение!
Максим отстранился от его прикосновения, чувствуя, как по спине бегут мурашки.
—Я не могу, Виктор. Все. Больше ни одного мазка.
Лицо галериста помрачнело. Улыбка исчезла, сменившись жесткой, деловой маской.
—Не говори ерунды. Ты не можешь остановиться на пике. Ты обязан капитализировать успех. Твоя муза подарила тебе бессмертие, и ты не имеешь права этим пренебрегать. Или ты хочешь, чтобы ее жертва была напрасной?
«Жертва». Максим сжал кулаки. Этот человек говорил о живой, возможно, страдающей где-то женщине, как об удачном маркетинговом ходе.