Он медленно поднял глаза на журналиста. В его взгляде не было ничего человеческого — только холодная сталь человека, которого загнали в угол и который готовится к прыжку.
—Убирайтесь, — тихо сказал Максим.
—Но…
—Убирайтесь отсюда, — голос сорвался на низкий, звериный рык. — Пока я не сделал так, что вашим следующим репортажем будет репортаж из реанимации.
Колесников замер на секунду, оценивая серьезность намерений. Он увидел все, что нужно было увидеть. Он щелкнул диктофоном, лампочка погасла. Он кивнул, без ухмылки, почти уважительно.
—Я понял. Спасибо за… беседу. До завтра, Воронов.
Он развернулся и вышел так же быстро, как и появился. Дверь захлопнулась.
Максим остался один. Снова один. Среди десятков глаз своей пропавшей любви. Вопрос журналиста висел в воздухе, смешиваясь с пылью и запахом краски.
«Правда ли, что вы больше не пишете, потому что ваша муза мертва?»
Он подошел к мольберту, на котором стоял тот самый, незаконченный холст. Он взял в руки огромный мастихин, тяжелый, холодный, идеально отточенный кусок стали. Его пальцы сомкнулись на рукоятке.
И тогда он понял. Понял, что будет делать.
Он больше не будет ждать. Не будет писать по памяти. Не будет выставлять эту боль на всеобщее обозрение и торговать ею.
Нет. Его муза не мертва. Его муза потеряна. И он найдет ее. Он будет искать ее не как безутешный влюбленный, а как одержимый детектив, который знает лишь одну улику — самого себя и свое искусство. Он будет срывать маски, раскапывать грязь, пугать тех, кто что-то знает. Он заставит этот город говорить. Он напишет ее портрет заново. Но на этот раз — не красками.
Он поднес мастихин к холсту. К лицу улыбающейся девушки. И одним резким, яростным движением вонзил сталь в ее изображение, прорезая его от края до края, сдирая краску, рвя холст.
Он больше не художник. Он следователь по собственному делу. И его выставка — не триумф. Это приманка. Первый шаг к тому, чтобы докопаться до правды. Или до мести.
Он смотрел на изуродованный портрет, на его живую, страшную рану. И впервые за год его пальцы не дрожали. В них была твердость. Решение.
Шоу начиналось.
Глава 1. Последний портрет.
Воздух в мастерской был густым и сладким, как пролитый мед, смешанный с едкой пыльцой творческого безумия. Он состоял из запахов: льняного масла, скипидара, свежего грунта на холстах и едва уловимого, горьковатого аромата жженого кофе из старой эспрессо-машины. Лучи позднего полуденного солнца, пробиваясь сквозь высокие запыленные окна, освещали мириады пылинок, превращая их в золотую взвесь, танцующую в такт неспешным движениям кисти.
В центре этого хаотичного рая, на низком постаменте, залитая светом, сидела она. Елена.
Она была одета в простое платье цвета увядшей розы, ткань которого мягко облегала ее хрупкие плечи и струилась по коленям. Ее ноги были босы, и этот контраст — утонченная линия щиколотки и шершавые, испачканные краской половицы — сводил Максима с ума. Он писал ее не первый час, и мускулы на ее спине, должно быть, ныли от неподвижности, но она не подавала вида. Ее лицо, обращенное к свету, было спокойно и отстраненно. Она смотрела куда-то вдаль, за пределы студии, за пределы этого города, и в ее огромных, серых, как дымка, глазах плескалась целая вселенная, которую Максим отчаянно пытался поймать и заключить в границы холста.
Его рука двигалась с уверенностью хирурга и скоростью дуэлянта. Широкой кистью он задавал фон — тревожные, глубокие тона умбры и охры, на которых ее фигура должна была светиться, как жемчужина в раковине. Малой, тончайшей, почти волосяной кисточкой он выписывал изгиб ее губ, едва тронутый усталостью, игру света на мочке уха, едва видную голубую жилку на виске.
Он был на пике. Каждое движение было выверено, каждая краска на палитре ложилась именно так, как он задумал. Это был тот редкий, божественный момент, когда художник не творит, а лишь слушает, пропуская через себя нечто большее. И источником этого «большего» была она. Всегда она.
— Ты сегодня молчишь, — его голос прозвучал хрипло, нарушая гипнотическую тишину. Он не отрывался от холста. — О чем думаешь?
Елена медленно перевела на него взгляд. Казалось, ей потребовалось усилие, чтобы вернуться из своих далеких миров в эту запыленную мастерскую.
—О том, что у меня затекла нога, — она улыбнулась, но улыбка не дошла до глаз. — И что ты, наверное, единственный человек в мире, кто может заставить меня сидеть так долго, обещая «совсем чуть-чуть».
— Это не я заставляю. Это искусство, — он сделал яростный мазок ультрамарином в тени платья. — Оно требует жертв. А твои ноги — жертва более чем достойная.