Он больше не был художником. Он был мишенью. И его следующей работой должна была стать не картина, а его собственное выживание.
Он не сразу ушёл с балкона.Стоял, вцепившись пальцами в холодные перила, пока они не онемели, и слушал, как из зала доносится его имя, произносимое с восторгом. Эти аплодисменты были теперь похожи на звон кандалов. Каждый всплеск славы затягивал петлю на шее Ирины и его собственной. Он мысленно прогонял самые страшные сценарии. Её уже нет в живых. Или она в заточении, и эти картины, эти статьи долетают до её тюремщиков, усугубляя её участь. А может, она смотрит на всё это из какого-то укрытия и проклинает его за то, что он своей наивной любовью и своим талантом вытащил её из тени прямо под прицел. Художник в нём должен был умереть — это было неизбежно. Но что останется? Озлобленный, мстительный человек? Искатель правды? Или просто труп, который ещё не знает, что он мёртв? Он вытащил из кармана тот самый ключ. При свете луны металл отливал холодным синеватым блеском. Этот маленький кусок железа был теперь единственным связующим звеном между ним и реальностью, единственным оружием в надвигающейся войне. Он задавал себе вопрос, который боялся задать вслух даже Орлову: а если они найдут то, что открывает этот ключ, и окажется, что Ирина их просто использовала, что всё это — часть её большой игры, а он всего лишь пешка? Что тогда? Отомстит ли он ей? Или, узнав всю правду, всё равно попытается её спасти, потому что та жалкая, обманутая часть его души всё ещё любит призрак по имени Елена? Ответа не было. Была только ночь, холодный ветер и далёкий гул города, в котором его теперь разыскивали два лагеря: поклонники и убийцы.
Вернуться в зал было равносильно возвращению в клетку.Шум, свет, запахи — всё это било по обострившимся чувствам. Он шёл сквозь толпу, и ему казалось, что каждый второй человек смотрит на него с немым вопросом или скрытой угрозой. Молодой критик с восторженными глазами попытался остановить его, чтобы задать вопрос о «метафизике страдания», но Максим прошёл мимо, не удостоив его даже взглядом. Его цель теперь была одна — выбраться отсюда. По пути к выходу его взгляд упал на «Елену у окна». Незаконченный портрет с зияющей раной. Публика видела в этом художественный приём, но он-то знал, что это был момент настоящего, неподдельного отчаяния. Его отчаяния. Теперь эта рана казалась ему пророческой. Это была рана на теле их общей лжи, из которой хлестала кровь реальной опасности. У выхода он столкнулся с Виктором. Тот был всё так же сияющ.
—Максим! Куда же ты? Твои поклонники ждут!
—Я ухожу, Виктор, — сказал Максим тихо, но так, что каждое слово прозвучало как приговор. — И если ты ценой своей жизни не хочешь оказаться на моём месте, то забудь о новых сериях. Забудь обо мне. Закрой эту главу.
Он не стал ждать ответа,видя, как лицо галериста исказилось от недоумения и злости. Максим вышел на ночную улицу. Тёплый воздух пах свободой и смертью. Он достал телефон и отправил Орлову короткое сообщение: «Встречаемся у меня. Срочно». Потом он поймал такси и, прежде чем сесть в него, на секунду задержал взгляд на освещённых окнах галереи. Оттуда всё ещё доносилась музыка и смех. Это был пир во время чумы. А он, как чумной доктор, уходил в ночь, чтобы сразиться с болезнью лицом к лицу. Его мастерская ждала. И ключ в его кармане был единственным светом в надвигающейся тьме.
Глава 10. Антей.
Встреча была назначена в месте, которое казалось порталом в иную реальность. Настолько оно контрастировало с гнетущей атмосферой мастерской Максима и казенным кабинетом Орлова.
Клуб «Атлантида» располагался на верхних этажах стеклянной башни с видом на ночной город, сияющий миллионами огней. Внутри царила тишина, нарушаемая лишь приглушенными звуками джаза и мягким перезвоном хрусталя. Воздух был пропитан ароматом дорогой кожи, сигар и денег — больших, старых, ничем не пахнущих денег.
Максим, чувствуя себя рыбаком в смокинге, неловко поправлял галстук. Орлов, напротив, в своем вечном потертом плаще, выглядел как инородное тело, но держался с ледяным спокойствием сторожа, пришедшего в замок к королю не просить, а требовать отчет.
Их провели в кабинет, который скорее напоминал библиотеку английского лорда. Стены из темного дуба, уставленные книгами в кожаных переплетах, глобус XIX века, массивный письменный стол, на котором не было ни единой бумажки, только тонкий моноблок из черного стекла. За этим столом сидел он.
Антей.
Это был не громила из дешевого боевика. Не бандит с наколками и кастетом. Перед ними был мужчина лет пятидесяти, с идеально посеребренными висками, уложенными короткими, аккуратными прядями. Его лицо было худощавым, с правильными, почти аристократическими чертами, а глаза… Глаза были цвета мокрого асфальта — холодные, непроницаемые, лишенные всякой эмоции. Он был одет в безупречный темно-синий костюм, и его осанка выдавала бывшего военного или человека, привыкшего к абсолютной власти.