С рычанием отчаяния он отшвырнул от себя папку с каталогами цветочных магазинов и принялся лихорадочно перебирать ее личные вещи, те самые, что он принес из ее квартиры. Старые блокноты, открытки, билеты в музеи. И вот, его пальцы наткнулись на тонкий альбом для зарисовок в мягком переплете. Он помнил его — она часто делала в нем быстрые наброски, когда они гуляли в парках.
Он открыл его. Его сердце забилось чаще. Здесь были они — десятки цветов, трав, листьев, выхваченных ее точной, уверенной рукой. Ромашки, колокольчики, папоротники… И вот, на одной из страниц, он увидел его. Цветок, который она прорисовала с особой тщательностью. Изящные, ниспадающие лепестки, похожие на порхающую бабочку, тонкие, как шпаги, листья. Она даже подписала его латинским названием: Iris sibirica. Ирис сибирский.
Память ударила, как молотом по наковальне.
«Смотри, какие ирисы расцвели у Марьи Ивановны! Украла для тебя парочку. Они же точно цвета твоей уморы на палитре!»
Ирисы. Она принесла ему ирисы в то последнее утро. Сиреневые. Цвета его тоски.
Но при чем здесь «фиалка»? Он взял свой телефон, его пальцы дрожали, набирая запрос: «Ирис сибирский народные названия».
Поисковая выдача выдала несколько ссылок. Он тыкал в первую же. Его глаза бегали по экрану, выхватывая знакомые слова… «Касатик»… «Петушок»… И вот оно. В самом низу, в разделе «Исторические названия», стояло: «Фиалковый корень».*
Казалось, время в мастерской сжалось в крошечную, невероятно плотную точку, а потом взорвалось, разметав по углам все сомнения и усталость. Звон в ушах заглушил гул города, и на секунду Максим почувствовал себя абсолютно глухим и слепым ко всему, кроме этих двух слов на экране. «Фиалковый корень». Это была не просто разгадка, это был ключ, вставленный в потайной замок её души. Он вдруг с физической ясностью ощутил её присутствие, её одобрительную улыбку где-то за гранью реальности. Всё встало на свои места с такой неумолимой, кристальной ясностью, что он застонал от смеси восторга и боли. Сколько времени он потерял впустую, будучи слепцом! Она говорила с ним на их общем языке — языке символов, намёков, искусства — а он пытался читать её словарь глазами полицейского. Теперь же он, наконец, услышал.
Фиалковый корень.
Не фиалка. А ее корень. Ее основа, ее суть, скрытая под землей. Тень фиалки. Не тень от цветка, а тень, отбрасываемая самой сутью фиалки — ее корнем. Ирисом.
Его мозг, годами тренированный на метафорах и символах, заработал на предельной скорости. «Тень фиалки» — это ирис. «Падает на полдень». Что это значит? Место, где в полдень тень от чего-то, связанного с ирисом, падает на что-то конкретное?
Он схватил свою записную книжку и начал лихорадочно строить логические цепочки.
Ирис сибирский. Где он растет? Не в горшках на подоконнике. В природе. На влажных лугах, по берегам рек.
Он рванулся к стеллажам с книгами, сдернул с полки старый, потрепанный определитель растений Средней полосы России. Он листал его, пока не нашел нужную страницу. Iris sibirica. Ареал обитания: пойменные луга **, болотистые местности.
Он посмотрел на карту города, висевшую на стене. Река. Нужно искать рядом реку. Но где именно? «Падает на полдень». Полдень… солнце в зените. Тень будет самой короткой. Она должна падать на что-то важное. На что?
Он встал и начал ходить по мастерской,его тень, отбрасываемая единственной горящей лампой, металась по стенам, повторяя хаос в его душе. «Падает на полдень». Эта фраза билась в его сознании, как птица о стекло. Он закрыл глаза, пытаясь абстрагироваться от буквального смысла, позволить образам самим прийти к нему, как это часто бывало перед началом новой картины. Он представил солнце в зените, высокое, ослепительное. Длинные тени укорачиваются, становясь точными, колючими, как стрелка компаса. Что может отбрасывать такую тень? Что-то высокое и узкое. Столб? Колонна? Шпиль? Но это было слишком абстрактно. Он снова вернулся к Ирине. Её миру. Она не мыслила абстрактными категориями. Её мир состоял из конкретных, осязаемых вещей: стебли, лепестки, текстура коры, холодный камень старых фундаментов. «Полдень. Тень здесь». Она бы не стала писать так о чём-то временном, непостоянном. Это должно было быть место, где этот эффект работал всегда, в ясный день. Как природный или архитектурный циферблат. Его взгляд снова упал на её альбом. Он листал его снова, уже не в поисках ирисов, а в поисках любых архитектурных элементов, любых построек на её зарисовках. Беседки, мостики, руины... И тут он понял, что искал не там. Он искал сложное, в то время как ответ, как это часто бывает, лежал на поверхности, в самой простой, детской логике. Если тень самая короткая, то она «падает» не «на» что-то высокое, а «от» чего-то высокого — на землю. На конкретное место на земле. И это место было отмечено ею. Оставалось найти на её рисунках не просто цветок, а цветок, растущий у подножия чего-то, что могло отбрасывать чёткую тень.