В его голове пронеслись обрывки их разговоров. Она говорила, что любит бывать в старом ботаническом саду, что там есть заброшенный участок с дикими растениями… Он никогда не ходил с ней туда. Ему было неинтересно.
Он набрал номер Орлова.
—Капитан, — с ходу выпалил он, едва тот взял трубку. — Я понял. «Тень фиалки» — это не фиалка. Это ирис. Фиалковый корень. Старинное название ириса.
На том конце провода повисло короткое молчание.
—Допустим, — осторожно сказал Орлов. — И что это нам дает?
— Мы искали не там! Нужно искать место, связанное с ирисами! И с полднем! Она имела в виду что-то конкретное! Возможно, в старом ботаническом саду! Там есть участок с дикорастущими растениями!
— Ботанический сад… — задумчиво проговорил Орлов. — Хорошо. Это хоть какое-то направление. Но, Воронов, сад большой. Искать там что-то без точной привязки — все равно что иголку в стоге сена.
— «Тень падает на полдень»! — настаивал Максим. — Это должно быть указание на конкретный объект! Статую, камень, здание! Что-то, на что тень падает ровно в полдень!
— Ладно, — вздохнул Орлов. — Завтра с утра проверим. Сегодня уже поздно. И приведи в порядок нервы. Ты звучишь на грани срыва.
Максим бросил трубку, не в силах ждать до утра. Он чувствовал, что находится в шаге от разгадки. Он сел за компьютер и начал искать все, что связано с ботаническим садом: старые карты, планы, фотографии. Он изучал снимки со спутника, пытаясь найти участки, засаженные ирисами. Но это было безнадежно. Масштаб слишком велик.
Отчаяние снова начало подбираться к горлу. Он встал и начал метаться по мастерской, его взгляд упал на вазу с засохшими ирисами. Последний букет. Тот самый.
И тут его осенило. Она ведь не просто так принесла ему именно ирисы в то утро. Она совала их ему в нос, смеясь. Это было сообщение. Она пыталась ему что-то сказать. Направить его. Она знала, что может исчезнуть, и оставляла след. Первую ниточку. А он, ослепленный любовью и бытом, не видел ничего, кроме цветов.
«Не забывай». Не забывай о цветах. Не забывай о нас. Не забывай искать.
Он подошел к вазе и бережно, почти с благоговением, вынул хрупкий, иссохший стебель. Он разглядывал его, как будто в нем была зашифрована карта. И вдруг он вспомнил. В одном из ее блокнотов, там, где она делала заметки о растениях, была не просто зарисовка ириса. Рисунок был более сложным. Цветок рос у подножия чего-то… какого-то сооружения. Он снова рванулся к альбомам, листая страницы, пока не нашел тот самый набросок.
Да. Здесь был изображен не просто ирис сибирский. Он рос на фоне старинной, полуразрушенной кирпичной стены. Стена образовывала невысокую арку, уходящую в землю. Как вход в подвал или в старую оранжерею. И на полях она карандашом набросала стрелку и написала: «Полдень. Тень здесь.»
Его дыхание перехватило. Вот оно. Не просто «тень фиалки», а конкретное место. Место, где в полдень тень от стены или арки падает на клумбу с ирисами. Или, возможно, на сам этот цветок.
Он схватил телефон, чтобы отправить снимок Орлову, и тут же передумал. Палец замер над экраном. Ждать до утра? Отдать это открытие в руки процедур и протоколов, пока он будет метаться по мастерской, представляя, как за ночь след может остыть, как кто-то другой — Антей? — может нащупать ту же нить? Нет. Это было его. Его боль, его поиск, его прорыв. Он чувствовал это в каждой клетке своего тела. Она оставила послание ему, а не полиции. Идти туда одному было безумием, он это понимал. Орлов назвал бы его самоубийцей. Но остаться — было бы предательством. Предательством той хрупкой надежды на доверие, что она ему оказала, оставив эту зацепку. Страх был холодным комком в животе, но под ним бушевала горячая, неконтролируемая волна одержимости. Он не мог ждать. Каждая минута промедления была бы пыткой.
Он наскоро накинул куртку, сунул в карман фонарик и тот самый ключ от банковской ячейки — инстинкт подсказывал, что он может пригодиться, — и выбежал из мастерской.
Ночь была холодной и ветреной. Он мчался на своей машине по пустынным улицам к старому ботаническому саду, его сердце колотилось в такт работе двигателя. Он обманул бдительность Орлова, потому что не мог ждать. Каждая минута промедления казалась ему предательством.