Он припарковался у забора сада. Главные ворота были заперты. Но он, как и многие в студенческие годы, знал о дыре в задней ограде, заросшей кустарником. Он пролез через нее, царапая руки и лицо о ветки, и оказался на территории.
Сад спал. В свете ущербной луны деревья отбрасывали причудливые, пугающие тени. Он шел по памяти, сверяясь с фотографией рисунка на телефоне. Он искал ту самую кирпичную стену, ту арку.
Каждый шорох в спящем саду казался ему громоподобным.Ветви цеплялись за его куртку, как костлявые пальцы, пытаясь удержать. Воздух был холодным и влажным, пахло гниющими листьями и сырой землёй. Он двигался почти наощупь, стараясь не включать фонарь без лишней необходимости, боясь выдать своё присутствие. А кому? Охраннику? Или тому, кто, возможно, следил за этим местом так же, как и он? Мысль о том, что Антей мог предугадать его ход, что его люди уже могли быть здесь, заставляла сердце бешено колотиться. Он чувствовал себя одновременно охотником и дичью. С одной стороны — азарт, пьянящее чувство близости разгадки. С другой — леденящий душу страх. Он вспомнил слова Орлова: «Ты стал мишенью». Эта мысль заставила его на секунду замедлить шаг, прислушаться. Тишина. Глубокая, почти зловещая тишина спящего парка. Он шёл дальше, и с каждым шагом тревога росла, смешиваясь с нетерпением. Вот он, тот самый поворот тропинки с её рисунка. Вот заросший пруд. Вот ряд старых лип. И вот, впереди, в лунном свете, проступили очертания низкой кирпичной стены, оплетённой тёмными лианами плюща. Она была здесь. Реальная. Та самая. Его горло пересохло. Он подошёл ближе, и его нога наткнулась на что-то мягкое. Он посветил фонарём вниз, на мгновение ослеплённый страхом, что наткнётся на тело. Но это была просто гниющая куча листьев. Он перевёл дух и направил луч на стену. И увидел её. Арочную нишу. И знакомые листья ирисов, серебрившиеся в ночи у её основания. И лаз. Отверстие во тьму, которое, казалось, втягивало в себя весь свет и весь звук из окружающего мира. Последний рубеж.
Он подошел ближе, включив фонарик. Луч выхватил из мрака арку. Она была заложена камнями, но в центре, как будто специально, несколько камней были вынуты, образуя небольшой лаз. Достаточно большой, чтобы мог пролезть человек.
Сердце Максима бешено заколотилось. Он поднес луч фонаря к отверстию. Внутри была темнота и сырость. Но там было что-то еще. Что-то, что блеснуло в свете фонаря.
Он сделал глубокий вдох и, преодолевая страх, пролез внутрь.
* Сибирский ирис знали под названиями чистяк, боровой василёк, сорочьи цветы, дикие огурцы, заячьи огурчики, лазор, луговая фиалка.
** Заливной луг (также пойменный, поёмный) — луг, расположенный в пойме реки и заливаемый водой в половодье.
Глава 12. Последний портрет правды.
Сырость и запах прелой земли, густой и тяжелый, ударили в ноздри. Луч фонаря выхватывал из мрака узкое, низкое пространство. Это была не просто ниша, а небольшой подвал старой оранжереи, давно заброшенной и забытой. Кирпичные своды потолка были оплетены корнями деревьев, проросших сквозь щели. В воздухе висела пыль, поднятая его вторжением.
Максим, все еще тяжело дыша от адреналина и быстрого лаза, осмотрелся. Помещение было пустым, если не считать груды битого кирпича в углу и старой, сгнившей деревянной стремянки. Разочарование, горькое и едкое, подкатило к горлу. Он рисковал, пробирался сюда как вор, надеясь на прорыв, а нашел лишь пыль и запустение.
— Неужели я снова ошибся? — пронеслось в голове. — Неужели все это — дикие догадки?
Он почти развернулся, чтобы уйти, но его взгляд упал на противоположную стену. Что-то там было. Небольшой, темный предмет, прикрепленный к кирпичу на уровне глаз. Он подошел ближе, направляя луч фонаря.
Это была не записка. Это была маленькая, изящная фигурка, вырезанная из темного дерева. Фигурка кошки. Кошка сидела, поджав хвост, и смотрела на него пустыми глазницами. Максим узнал ее. Это была нэцкэ, один из тех сувениров, что Елена коллекционировала. У нее была целая полочка таких в квартире. Он потянулся и снял ее с торчащего из стены гвоздя.
Фигурка была легкой, тщательно отполированной. Он повертел ее в руках, и под ладонью почувствовал небольшую неровность на основании. Он перевернул ее. На донышке была выжжена тонкая, изящная надпись: «Следующий ключ там, где наше солнце стояло в зените».
Солнце в зените. Полдень. Но это было не о ботаническом саду. Это было о другом месте. О месте, которое было их. Личным.
И тут, как вспышка, в его памяти ожили ее слова, сказанные однажды летом, когда они лежали в траве где-то за городом, и солнце палило прямо в зените.