— Знаешь, у моей бабушки был такой домик в деревне, — говорила она, зажмурившись от солнца. — Я называла его «мое убежище». Там была старая клумба, и бабушка сажала на ней сибирские ирисы. Говорила, что они — фиалковый корень, лекарство от тоски. А в полдень солнце падало прямо на них, и они горели, как сиреневые факелы. Я там пряталась ото всех...
Он тогда не придал значения этим словам. Просто еще одна милая история из детства. Теперь же они прозвучали как гром среди ясного неба.
«Фиалковый корень». Прямое указание. «Солнце в зените». «Полдень». «Убежище».
Он не ошибся. Он был на правильном пути. Но ботанический сад был лишь первым звеном. Первой станцией в этом квесте, который она для него приготовила. Она знала, что он поймет. Она рассчитывала на его художническое, метафорическое мышление. Она увлекалась старинными шифрами, любила головоломки, исторические ребусы. И она создала его для него. Не для полиции. Не для Орлова. Для него.
«Ищи меня там, где тень фиалки падает на полдень».
Теперь он понимал всю глубину этой фразы. Это был не буквальный шифр, а поэтический образ, понятный только им двоим. «Тень» — не темное пятно, а скрытая часть, основание, корень. «Фиалка» — ирис. «Падает на полдень» — место, освещенное солнцем в зените. Клумба с ирисами в бабушкином доме.
Он вылез из подвала, почти не чувствуя тела. В ушах стоял оглушительный звон. Он посмотрел на время. Было около часа ночи. До полудня — целая вечность.
Он сел в машину, сжимая в руке деревянную кошку. Он должен был ехать. Сейчас же. Он не мог ждать Орлова, объяснять, доказывать. Каждая минута была на счету. Что, если Антей или его люди уже тоже в шаге от разгадки? Что, если она ждет его там, в том убежище, надеясь, что он поймет?
Он набрал адрес в навигаторе. Деревня Заречье, в ста километрах от города. Он выехал на пустынную ночную трассу и нажал на газ.
Дорога сливалась в темный туннель, освещенный только фарами. Мысли неслись вихрем. Он вспоминал все ее странности, все полунамеки, которые теперь обретали смысл. Ее умение старить бумагу, знания о красках и грунтах — не для учебы, а для ремесла. Ее страх, ее взгляд через плечо — не паранойя, а осознание реальной опасности. Она жила на лезвии ножа, и он, ослепленный любовью, не видел этого.
Он представлял ее там, в старом домике. Испуганную, но не сломленную. Достаточно умную, чтобы подготовить такой сложный план. Достаточно смелую, чтобы бросить вызов Антею. И достаточно доверявшую ему, чтобы оставить следы именно для него.
Рассвет застал его на подъезде к Заречью. Деревня спала, укутанная утренним туманом, поднимающимся с реки. Избы стояли темными силуэтами, и только где-то далеко кричал петух. Он медленно ехал по единственной улице, сверяясь с навигатором. Дом бабушки должен был быть на окраине.
И вот он увидел его. Небольшой, почерневший от времени сруб с резными наличниками. Крыша поросла мхом, забор покосился. Но сад... сад был ухожен. Кто-то следил за ним. Он припарковался за поворотом, чтобы не привлекать внимания, и пошел пешком.
Сердце бешено колотилось. Он подошел к калитке. Она была не заперта. Он вошел внутрь. Сад был тенистым, заросшим сиренью и старыми яблонями. И тогда он увидел ее. Ту самую клумбу. Прямо перед домом, на самом открытом месте. И на ней, среди сочной зелени, стояли, покачиваясь на утреннем ветерке, высокие стебли с уже отцветающими, но еще узнаваемыми сиреневыми цветами. Ирисы. Сибирские ирисы.
Он замер, глядя на них. Время до полудня тянулось мучительно медленно. Он спрятался в тени старого кедра, откуда мог видеть и дом, и клумбу. Он ждал.
Солнце поднималось выше, разгоняя туман. Деревня просыпалась. Где-то хлопнула дверь, залаяла собака. Но в бабушкином доме не было ни звука, ни движения.
И вот, тень от дома медленно поползла назад, открывая клумбу для прямых солнечных лучей. Стрелки на часах приближались к двенадцати. Максим, затаив дыхание, смотрел на ирисы. Солнце достигло зенита. Яркий, почти белый свет залил клумбу. Каждый цветок, каждый лист заиграл, засверкал. И тогда он увидел.
Лучи падали под таким углом, что отбрасывали короткие, но четкие тени. И тень от самого большого ириса, росшего точно в центре клумбы, падала не просто на землю. Она ложилась на старую, плоскую каменную плиту, вмурованную в землю у основания цветка. На плите был вырезан какой-то знак, который в обычное время был не виден. Но сейчас, в полдень, тень от стебля и листьев ириса падала на него, подчеркивая и делая его видимым. Это был не просто знак. Это была стрелка. Указывающая прямо на фундамент дома.