Максим, не в силах больше ждать, выскочил из укрытия и подбежал к плите. Он наклонился. Стрелка указывала на один из камней фундамента, почти полностью скрытый разросшимися пионами. Он отодвинул густые стебли. Камень казался обычным, но когда он провел по нему рукой, он почувствовал, что он немного шатается. Он надавил сильнее. Камень поддался и с глухим стуком отъехал в сторону, открыв небольшую, темную нишу.
Сердце Максима готово было выпрыгнуть из груди. Он сунул руку внутрь. Ниша была небольшой, неглубокой. Его пальцы наткнулись на что-то холодное, металлическое. И на что-то еще, твердое и прямоугольное.
Он вытащил находки на свет. В его руке был еще один ключ. Старый, ржавый, похожий на ключ от подвала или сарая. И небольшая, плотно завернутая в вощеную бумагу пачка. Он с дрожью в пальцах развернул ее.
Внутри лежала старая, потрепанная тетрадь в картонной обложке. И на нее была наскоро наклеена записка, написанная знакомым, нервным почерком:
«Макс, если ты это читаешь, значит, ты нашел мое убежище и ты все понял. Это мой дневник. Здесь вся правда. Вся моя правда. Прости, что не сказала раньше. Я боялась. Ищи меня дальше. Ключ откроет тебе путь. Но будь осторожен. Они повсюду. Я надеюсь только на тебя. Твоя Ирина.»
Максим стоял на коленях перед старой клумбой, сжимая в руках тетрадь и ключ. Солнце жгло его спину. Он нашел не ее. Он нашел ее правду. И новый след.
Он поднял голову и оглядел пустой, безмолвный дом. Она не была здесь. Но она была где-то рядом. И она ждала его.
Ключ в его руке казался раскаленным, живым. Он выбежал из сада, его взгляд метнулся по заросшему бурьяном заднему двору. Сарай... Где тут сарай? В дальнем углу участка, почти полностью скрытый разросшимся диким виноградом и крапивой, он увидел низкое, покосившееся строение под старой, проржавевшей крышей. Он бросился к нему, спотыкаясь о кочки, сдирая руки о колючие ветки. Дверь была старая, из грубых досок, скрепленных поперечной балкой. Ржавый висячий замок висел на петле, но не был защелкнут. Кто-то был здесь до него. Сердце Максима упало. Он с силой дернул дверь на себя. Дерево с протестом оторвалось от сырой земли. Он замер, прислушиваясь. Ничего, кроме шелеста листьев и собственного бешеного сердцебиения. Он нажал на скобяную ручку, и дверь, скрипнув, отворилась, выпустив на него волну затхлого, холодного воздуха, пахнущего пылью, старым деревом и чем-то еще... сладковатым и тяжелым.
Он шагнул внутрь, подняв фонарик. Луч выхватил из мрака хаос: старую мебель, накрытую брезентом, ржавые садовые инструменты, ящики с пустыми банками. И в центре этого хаоса, у дальней стены, стоял мольберт. На нем — холст, накрытый тканью.
Сердце Максима екнуло. Он подошел ближе, его рука дрожала, когда он потянулся за тканью. Он сдернул ее.
И увидел.
Это был не портрет. Это была карта. Тщательно выписанная, детализированная карта их города, но не современного, а того, что существовал в ее памяти. Повсюду были пометки, стрелки, зашифрованные обозначения. И в центре — галерея Виктора, его мастерская, кафе «Фиалка», банк с ячейкой… Все точки, через которые он прошел. Она вела его. Как режиссер, выстраивающий сцены.
Но самое страшное было не это. В углу сарая, за мольбертом, стоял небольшой походный столик. На нем лежала пачка денег, паспорт на имя другой женщины и… пистолет. А рядом, на полу, была разостлана походная кровать. И на ней, укутанная в одеяло, лежала она.
Елена. Ирина.
Он подошел, медленно, как во сне, боясь спугнуть хрупкую иллюзию. Но это не была иллюзия. Она спала. Или… нет. Ее лицо было неестественно бледным, восковым. Губы, всегда такие мягкие и теплые, были сжаты и посинели. На шее, чуть ниже левого уха, темнел страшный, багровый синяк в форме отпечатка пальцев.
Он рухнул на колени рядом с ней, его тело перестало его слушаться. Он протянул руку, коснулся ее щеки. Кожа была холодной, как мрамор. Холодной и безжизненной.
Он не нашел ее живой. Он нашел ее тело.
Время в сарае замерло,расползлось тягучей, чёрной смолой, в которой навеки застыли её последние мгновения. Он сидел на коленях, не в силах оторвать взгляд от её лица, и в его памяти с калейдоскопической быстротой проносились их общие картины.
Вот она смеётся, запрокинув голову, на той самой картине, что теперь висела в галерее и приносила миллионы.
Вот она серьёзно смотрит на него, поправляя его руку с кистью: «Ты слишком идеализируешь, Макс. Жизнь — она в пятнах, в сколах, в трещинах».
Как же она была права. Самая большая трещина прошла через неё саму, через их любовь, и теперь она зияла перед ним в виде этого холодного, бездыханного тела. Он провёл пальцами по её щеке, пытаясь восстановить в памяти тепло, но под пальцами была только ледяная гладкость фарфора. Его искусство, его дар видеть красоту, оказался беспомощным и слепым. Он разглядывал её месяцами, писал её портреты, боготворил каждую черту, но так и не увидел главного — человека, загнанного в угол, отчаянно пытающегося выжить и потому надевшего самую совершенную из своих масок — маску любви к нему. И самый страшный вопрос, который поднимался из самой глубины его души, был: а что, если эта маска в какой-то момент перестала быть маской? Что, если её последние слова в дневнике — не часть легенды, а единственная правда во всей этой истории? Эта мысль была одновременно и единственным утешением, и самой изощрённой пыткой. Потому что если это была правда, то он опоздал дважды. Не успел спасти её жизнь. И не успел ответить на её настоящее чувство.