Их взгляды встретились. В ее глазах мелькнула настоящая, неподдельная борьба. Губы приоткрылись, чтобы что-то сказать, но потом она снова надела маску легкомысленности.
—Да брось ты! — она потянулась и легонько щелкнула его по носу, запачканному краской. — Это ты меня своим гипнотическим взглядом гипнотизируешь. Я сижу, стараюсь не шевелиться, а ты тут про страх завел. Может, это ты боишься?
— Я? — он фыркнул, отступая.
—Да. Боишься, что я встану и уйду. И твоя муза испарится. И ты больше никогда не напишешь ни единой стоящей вещи, — она сказала это шутливым тоном, но в словах прозвучала леденящая душу истина.
Максим замолчал. Она попала в самую точку. Его страх был именно таким. Глубинным, животным, парализующим. Его связь с Еленой была не просто любовью или страстью. Это была симбиотическая, почти болезненная зависимость. Она была его светом, его камертоном, его единственным связующим звеном с тем миром, откуда приходит вдохновение. Без нее он был бы просто умелым ремесленником, технарем, способным грамотно скопировать действительность, но не способным вдохнуть в нее душу.
Он встал и отошел к мольберту, делая вид, что изучает работу, пытаясь скрыть охватившую его панику.
—Ты не уйдешь, — пробормотал он больше для себя, чем для нее.
—Конечно, не уйду, — ее голос снова стал теплым, ласковым. Она поднялась с постамента, потянулась, и ее поза была похожа на позу балерины — изящная и полная скрытой силы. — Пока ты кормишь меня этим ужасным кофе из своей дьявольской машины, мне деваться некуда.
Она подошла к нему, обняла сзади, прижавшись щекой к его спине. Он почувствовал тепло ее тела сквозь тонкую ткань футболки.
—Прости, я не хотела тебя задеть, — прошептала она. — Ты гений. И ты напишешь шедевр, даже если я… даже если меня не будет рядом.
Он резко развернулся и схватил ее за плечи. Его пальцы сжались так сильно, что она ахнула от неожиданности.
—Не говори так! Никогда не говори так! Слышишь?
В его глазах стоял неподдельный, дикий ужас. Ужас человека, который смотрит в пропасть. Она испугалась — не его гнева, а той глубины отчаяния, которую она в нем увидела.
—Макс, ты делаешь мне больно.
Он тут же разжал пальцы, но не отпустил ее, а просто притянул к себе, обнял, прижал ее голову к своей груди. Он чувствовал, как быстро бьется ее сердце.
—Прости… Прости, солнышко. Я просто… Ты не понимаешь. Ты — все. Без тебя нет ничего. Никакого искусства. Никакого Максима Воронова. Есть только пустота.
Она молчала, зарывшись лицом в его грудь, слушая бешеный ритм его сердца. Она понимала. Понимала слишком хорошо. Его любовь была огромной, всепоглощающей, как океан. И так же, как океан, она могла поглотить и унести в небытие.
— Я никуда не денусь, — наконец выдохнула она, ее голос был приглушен тканью его футболки. — Обещаю. Теперь отпусти, мне правда надо бежать. Пары.
Он нехотя разжал объятия. Она подняла на него глаза, и он увидел в них ту самую смесь нежности и непроницаемой тайны, которую не мог передать на холсте. Она встала на цыпочки и поцеловала его в уголок губ, испачканный краской.
—Освежусь и вечером забегу. Посмотрю на шедевр. Только, чур, не залей всю краску на пол, как в прошлый раз.
Она улыбнулась своей самой солнечной улыбкой, повернулась и почти побежала к выходу, на ходу натягивая куртку и хватая рюкзак. Дверь в мастерскую захлопнулась, и ее легкие, быстрые шаги затихли на лестничном пролете.
Максим остался один. Внезапно наступившая тишина была оглушительной. Мастерская, еще секунду назад полная ее энергии, ее присутствия, вдруг стала просто большим, грязным, пустым помещением.
Одиночество накатило на него внезапно и сокрушительно, как всегда, когда она уходила. Но сегодня к нему примешивалось новое, гнетущее чувство — беспомощность. Он останавливал время на холсте, но не мог остановить его в жизни. Он был богом в этом четырехугольном мире, ограниченном подрамником, но за пределами мастерской он был бессилен. Его взгляд скользнул по знакомому хаосу.Это ателье было его крепостью и его склепом. Он унаследовал его от деда, такого же неуравновешенного, одержимого живописца, сгинувшего в забытии и безумии. Иногда Максиму казалось, что в застывших мазках на полу, в призрачных запахах старых лаков и в толстых слоях пыли на стеллажах до сих пор живет дух его предка — язвительный, требовательный, никогда не бывающий довольным.
«Слабо, Максим! — словно доносился до него из прошлого хриплый голос. — Чувствуется рука, но не чувствуется душа! Где жар? Где боль? Или ты, как и все они, решил торговать красивыми картинками?»