«Я не та, кем кажусь». Что это значит? Какая еще не та? Он знал ее! Каждый сантиметр ее кожи, каждую родинку, каждую искорку в глазах, когда она лгала о том, кто съел последнюю конфету.
«Ищи меня там, где тень фиалки падает на полдень». Это уже было похоже на бред сумасшедшего или на чью-то злую, изощренную шутку. Какая фиалка? Какой полдень?
«Не забывай». Да как он мог забыть? Он был болен ею. Она была его кислородом.
Холодный ужас, стремительный и безжалостный, начал подниматься по его позвоночнику. Он стал молотить кулаком в дверь, уже не звеня, а глухо, отчаянно, пока костяшки не запели от боли.
—Лена! Лена, открой! Это я! Максим! Ты там? Лена!
В ответ — гробовая тишина. Даже соседи не проявили интереса. Его крики поглощались толщиной старого дома.
Отчаявшись, он отступил на шаг и с размаху ударил плечом в дверь в районе замка. Древесина, старая и рыхлая, поддалась с глухим, болезненным хрустом, но выдержала. Адреналин ударил в голову, заглушая боль. Он снова рванулся к двери, ощупывая косяк, пытаясь найти слабое место, и в этот момент дверь напротив скрипнула.
Он прислонился лбом к прохладной поверхности двери, пытаясь совладать с паникой, что разрывала его изнутри. Цветы выпали из его ослабевших пальцев и упали на грязный пол, безмолвный упрек его разрушенным надеждам.
В этот момент дверь напротив, с пожелтевшей табличкой «№ 33», скрипнула и приоткрылась на цепочке. В щели показалось старческое, испуганное лицо в очках с толстыми линзами. Из-за спины старушки доносилось назойливое бормотание телевизора.
— Вы чего тут тут барабаните? — просипела она. — Людям спать не даете!
Максим резко выпрямился, делая шаг к ней. Он, наверное, выглядел пугающе — бледный, с расширенными зрачками, с искаженным лицом.
—Бабушка, вы соседка? Вы Елену… Елену знаете? — его голос сорвался на хрип.
Старушка настороженно посмотрела на него, оценивая.
—Ленку? А кто вы такой будете?
—Я ее… друг. Художник Максим. Я часто к ней хожу. Вы меня должны видеть.
Лицо соседки немного смягчилось.
—А, это вы… Тот самый, с машиной шумной. Ну, чего приперлись? Ее нет.
—А вы не знаете, куда она ушла? Или когда вернется? — он пытался говорить спокойно, но нетерпение прорывалось наружу.
— А почем я знаю? — фыркнула старушка. — Не отчитывается она передо мной.
—А ночью… вы ничего не слышали? — отчаянно спросил Максим, уже не зная, что говорить. — Может, у нее кто-то был? Шум какой-то?
Лицо соседки стало сосредоточенным. Она прикрыла дверь, щелкнула цепочкой и открыла ее полностью, представая перед ним в стеганом халате и стоптанных тапочках. Она была маленькой и сгорбленной.
—Шум… — она понизила голос, как заговорщик. — Шум-то был. Я спать ложусь рано, в одиннадцать, а ночью, надо полагать, часа в два, меня и подняло. Стук там, у них… Не стук даже, а грохот, как мебель кто опрокидывает.
Кровь отхлынула от лица Максима. Он почувствовал, как ноги становятся ватными.
—Грохот? — переспросил он едва слышно.
—Ну да. И голоса. — Она наклонилась ближе, и от нее пахло лекарствами и одиночеством. — Он говорил низким таким голосом, сердитым. А она… Ленка-то… будто плачет. Сразу не разберешь, сквозь сон. Я уж думала, телевизор у них, да нет, телевизор у меня свой шумит.
— Они ссорились? — прошептал Максим, и каждое слово обжигало ему горло.
—Похоже на то. Я даже подойти хотела, постучать, чтоб не шумели, да побоялась. Сейчас всякие бывают. Потом… — она замялась, словно боясь сглазить.
—Потом что? — он почти крикнул, теряя последние остатки самообладания.
— Потом все стихло. И слышно стало, как на лестнице шаги. Тяжелые, мужские. Не одни — он кого-то вел. Или нес… Там не разберешь. А потом… потом машина подъехала под окнами и уехала. Быстро так. Я к окошку подходила, но уже никого не видела.
Максим стоял, опираясь о косяк, пытаясь перевести дух. Картина, нарисованная старухой, была ужасна, но слишком размыта. Ему нужны были детали. Факты.
— Бабушка, — его голос прозвучал хрипло, но уже тверже. — Машина. Вы можете вспомнить, какая она была? Цвет? Модель? Хотя бы примерный размер?
Старушка замялась, сморщив лоб, вглядываясь в свои воспоминания сквозь толстые линзы очков.
— Темная... — нерешительно начала она. — Не черная, нет... Темно-синяя, а может, и зеленая. Ночью все не разберешь. Но большая. Джип, что ли... Или фургон. Мотор рычал сильно, не как у легковушек.