– Наркотики сами по себе не стоят ничего. В плане производства…
– А сам? – перебил я. В нашем дворе все были уверены, что Митя одновременно был распространитель и лютый наркоман.
– Да никогда, ни разу! Их пробовать вообще нельзя, там такая химоза… они знаешь… как вот есть такая штука для рыбалки, с тремя крючками-якорями, раз, и всё, не отцепиться! Надёжно, не соскочишь! Я никого не знаю, кто соскочил, это почти нереально! – ответил он и впервые посмотрел мне в глаза. Я поверил. – Были те, кто и распространял, и сам сидел на них, но таких ловили на раз. Ну, а я-то считал, что не такой, как они, я умнее, осторожнее, и потому ничего со мной не случится. Тем более, я собирался в армию и думал скоро завязать, накопив себе, как говорится, «зелёный пресс». Главное, думал, тихо и спокойно работать, правил не нарушать, чтобы не вызывать подозрений.
Он их перечислил: не носить капюшон, не оглядываться, не заходить в тупики, не бывать в определённых районах, где чаще случаются рейды оперативников, и ещё много других.
– Не вызывать подозрений!.. Но, знаешь, адреналин – тоже как наркота. Идёшь когда с «миной» в кармане, как будто в гору без страховки, сердце аж у кадыка прыгает! Бодрит, ни с чем не сравнишь! Весь внутренне подрагиваешь, но виду не подаёшь. Нет-нет, невольно оглядываешься осторожно, незаметно– нет ли патрулей, не кружат ли «чайки»...
– Это ещё что за птицы?
– Нарики. Может, видел таких. Они себя выдают всегда, кружатся, ищут «закладки», копают, чтобы себе присвоить. Одурелые, трясутся, глаза стеклянные. Но если найдут раньше того, кто заказал – мне штраф. Надо было так суметь «заминировать», чтобы нашёл именно тот, кому положено. Я для этого систему придумал, используя «маячки» из разноцветного пластилина. Объяснял всё только заказчику.
Митя скривил губы, а я вздрогнул от осознания того, что этот страшный мир с кладками, метками и дурными «чайками» находится не где-нибудь, а здесь, на улице, прямо за моим окном. Кто знает, может быть, и мой подоконник служит для людей этого тёмного мира «тайником»…
– А мама знала? – спросил я. – Ты как дома все эти свёртки прятал?
– Да ни за что! Я их и не приносил ни разу. Почти сразу стал снимать квартиру, такую себе, но хранить – самый раз. Деньги же завелись. Форсил, другим стал «подъёмные» давать, помогал, если просили. Такой, начинающий нарко-босс восемнадцати лет. Но…
Лицо его дрогнуло, впалые щёки втянулись так, что голова стала, как натянутый кожей череп. И он весь зачесался, будто кусали и мучали невидимые мухи.
– У меня тогда на руках, к августу-месяцу, было четыреста тысяч рублей! Это по тем деньгам и ценам!
– Да и сегодня совсем даже неплохо…
– А я матери!.. ни копейки не дал! А ей уже тогда лекарства нужны были! Она болела, мучилась, а пенсия – крохи. Не дал, слышишь! Ничего не дал матери! – он твердил, чуть ли не кричал уже. Я постарался урезонить его спокойной фразой, не помогло:
– Ты боялся, наверное, что спросит, откуда, ведь не работаешь нигде…
– Да ничего я тогда не боялся!.. Страх потерял!.. К нам на зоне уже потом батюшка приходил, добрый такой священник. Я хотел исповедоваться, но как-то вот не… он меня к этому подводил, а я... Ну, в общем, я с ним говорил, обсуждал мою жизнь. Он сказал, что бесы мне полностью закрыли глаза, ну, как будто сознание всё залепили, я не мог тогда совершить хороший поступок. Казалось бы, куча денег, дай матери немного, а мысль о том запечатана. Сначала подумал, что сказки, а никакие не сказки! Мама, мамуля… если бы раньше она стала лечиться! – Митя обхватил голову.
Потом он закашлялся, я привстал и отодвинул чашку с остывшим чаем, к которой он даже не притронулся. Митя долго не мог отдышаться, в уголках глаз напряглись морщинки, и на них блестели слёзы.
– Я знаю, что мама по тюремным начальникам ходила, хотела им что-то доказать, говорила обо мне хорошее, к дяде Мише полковнику ходила, знаешь его, все пороги обила, на холодном ветру часами мёрзла у проходных с этими кульками, передачками… В общем, это её и домотало…
Его продолжало трясти. Я встал. Нужно было подойти и обнять Митю. Но… между нами была стена, которую мне пока не удавалось преодолеть. Он сам чувствовал её и осознавал, что никто другой, а именно он воздвиг её между собой и всем миром. И тем радовал тёмные силы. И меня поразило, как током: если ничего не изменится, то такая жизнь, отверженность доведут его до отчаянного шага. Скоро! Вот он сидит, стонет, повесил бритую и неровную черепушку, а над ней – будто тень! Его нужно спасать!
– Когда меня взяли, то у меня оказалось, что нет никого, кроме мамы! – добавил он наконец, подняв взгляд. – От меня отвернулись все, кто был в этой проклятой «гидре», даже те, кому я помогал деньгами! Уже потом, на зоне, когда я рассказал, как меня «приняли», опытные люди в камере объяснили, что меня, по всему выходит, свои же тогда и сдали! Да откуда я мог знать, что «гидра» самоочищается, сама себе мелкие бошки, вроде нас, откусывает, избавляясь, чтобы снизу почаще рвались цепочки и никогда не приводили на самый верх, к тем, кто на самом деле со всего этого кормится! Одних посадят, других наберут, и тех опять не жаль. Так что всех закладчиков один сценарий, всегда, без вариантов! Не попался сам, свои же помогут, когда пора тебя будет пустить в расход.