– Он будет в числе лучших, мой король, – менестрель поклонился. На поле раздались крики, один из юношей отшвырнул от себя расколотый щит. Алое с белым знамя второго отряда склонилось, затем упало на землю, под ноги сражающихся.
Победители, измотанные, но счастливые, поднялись на помост, чтобы получить свои награды. Удо, безмерно гордый собой, небрежно смахивая кровь с рассеченной щеки, поцеловал королеве руку.
– Ну, – сказал Торнхельм шуту. – Теперь, Пауль, ты гордишься сыном, и сия забава вовсе не кажется тебе бессмысленной?
– Я всегда им гордился, мой король. Надеюсь, Курт и Эмиль меня тоже не подведут…
– Курт – прирожденный бездельник. Ежели желаешь, чтобы из него получился толк, не потакай его шалостям.
– Ну так у него и мамаша… шалунья, – забормотал Пауль так, словно его в чем-то обвиняли. – Никогда меня не слушает. Я же ей говорил… Я ее предупреждал…
Он болтал еще долго, на все лады расхваливая мать своего сына и собственно сына, пока наконец раздраженный Лео ногой не отпихнул его от себя и королевы. Пауль откатился под ноги Евгении и уткнулся лицом ей в колени. Герцогиня погладила шута по голове.
– Пауль, милый, достойным людям часто приходится терпеть притеснения от недостойных, но в конечном итоге всегда торжествует справедливость.
– Какая уж тут справедливость! – горько вздохнул шут. – Если так пойдет дальше, вы все, моя госпожа, начнете кланяться лисам, а не львам и волкам.
А на ристалище уже появились новые участники – настал черед конных сшибок. Не было равных Арниму Фему, который еще так недавно сопровождал королеву в Леден и до сих пор безмерно гордился тем, что она, проявив кротость и поистине достойную владычицы доброту, сама окликнула его.
Теперь все видели, что его отец недаром говорил, что сын выучился держать оружие в руках и ездить верхом едва ли не раньше, чем стал без запинки произносить свое имя, означающее «орел». Его молодые друзья устроили неистовую овацию, когда он, словно бы без малейших усилий, беспощадно и точно ударил противника прямо в середину груди – и тот упал без чувств; оруженосцы подхватили его и унесли с поля. Сам же Арним привстал в стременах, высоко подняв копье, на древке которого развевалась синяя лента – дар Ульрики Хедеркасс.
Следом выходили Фридрих Штанк и Бертрам Эццонен, а со стороны гостей – Валленштайны и Беркены, вассалы тевольтского короля; рев толпы становился все громче, и все было приведено в движение. Торговцы делали барыш на соленых рогаликах и разбавленном вине, воры срезали кошельки, а кто-то наверняка даже делал ставки на понравившегося рыцаря – среди явившихся поглазеть простолюдинов немало было тех, кто грезил разбогатеть столь легким, хоть и предосудительным способом.
Женщины тоже находили в происходившем немало любопытного, и молоденькие фрейлины королевы Маргариты порой даже чересчур оживленно смеялись и обсуждали, хорош ли собой тот или иной воин – лиц сражающихся не было видно из-за опущенных забрал. Впрочем, и сама Маргарита, и ее супруг, кажется, были склонны прощать девушкам эту живость, хотя, скорее всего, по разным причинам.
Анастази со вздохом закрыла глаза рукой.
– Всем ли ты довольна, моя королева? – тут же склонился к ней Лео, и Торнхельм с неудовольствием взглянул на него, испытав приступ гнева и ревности, с которым едва сумел справиться. Взял Анастази за руку.
– Что с тобой, любовь моя?
– Нет… ничего, – королева покачала головой. – Я вполне здорова. Но всякий раз, созерцая бугурт, я вижу битву на Готтармской равнине… а мне так не по душе эти воспоминания, ты же знаешь. Сейчас это пройдет.
Не желая продолжать разговор, она отвернулась, посмотрела на сестру – Евгения беседовала с баронессой Хедеркасс, не отводя взгляда от поля, и над чемто смеялась; лицо ее было таким счастливым, что Анастази невольно улыбнулась тоже, хотя на душе по-прежнему скребли кошки.
Торнхельм промолчал. Воспоминания о тех временах, когда она была женой другого человека, он считал неуместными. К тому же ему казалось, что очередной праздник, да еще такой роскошный, должен бы вернуть его возлюбленной супруге радость, которая ее так украшает. Однако Анастази словно нарочно вела себя иначе, чем он хотел и ожидал – впрочем, наверняка даже не понимала, что это давно перестало его восхищать.