– Веницейский посол преподнес в дар его величеству большой короб канеллы. Торнхельм равнодушен к ней, и предпочитает простое вино подогретому, а я люблю. А вообще, дурно, что только иноземные купцы имеют привилегию привозить к нам пряности – не сомневаюсь, они требуют для себя гораздо больше серебра, чем те на самом деле стоят…
– За канеллу порой приходится платить человеческими жизнями, моя госпожа. Говорят, ее отбирают у страшных животных, похожих на крыс. А живут те звери у самых аравийских озер…
Произнося это, служанка невольно округлила глаза, словно речь шла о чем-то необычайном и чудесном, и притом происходящем в Вальденбурге. На деле она весьма приблизительно представляла себе, что такое аравийские озера и где они находятся. Небылицами ее снабжал Михаэль, который то ли выспрашивал все это у хитроватых купцов, испокон веков готовых приврать ради успеха сделки, то ли – и вернее всего – придумывал сам, ибо хорошо умел это делать. При короле Альма говорить подобное не решалась – Торнхельм неизменно подвергал сомнению и насмешкам каждое слово. Королева снисходительней относилась к разным выдумкам, хоть и не забывала упомянуть, что, прежде чем верить сказкам, надобно узнать, что пишут на этот счет в своих книгах люди мудрые и ученые.
– Возможно, так и есть, Альма. Я читала у Виллиганда Айльского, что места, где она произрастает, кишат множеством ядовитых змей, так что сборщикам приходится облачаться в воловьи шкуры, оставляя открытыми лишь глаза. Но каким же радостным теплом веет этот аромат! Должно быть, оттого, что на востоке почти нет зимы…
Когда она закрыла коробочку и поставила обратно на поднос, прямо в ладонь Альме упал золотой перстень с крупным рубином, еще хранящий тепло королевской руки.
ГЛАВА 16
Утренний туман неохотно уступал место солнцу и теплу – отползал в низины, протягивал белые хвосты по балкам и оврагам. Гудели рога и трубы, скрипели колеса повозок. На помосте и трибунах уже собрались люди; герольды выкрикивали распоряжения, сверяли списки и изображения гербов, не торопясь объявлять участников, ибо сегодня зрителям предстояло увидеть самые захватывающие поединки.
Вчера поутру рыцари показывали свое искусство в копейных сшибках, а потом здесь же, на ристалище, было разыграно представление с участием множества акробатов, жонглеров и певцов. Они показывали веселые, немного непристойные сценки, которые обыкновенно показывают на площадях; а затем, легко сменив тон, почти полностью изложили поучительную историю Хадемара Эсвигского, плута и стяжателя, отрекшегося от неправедных дел и отправившегося в священные восточные земли, дабы воевать за церковь и короля.
Анастази почти не смотрела на поле – думы ее были о том, что вот, скоро пройдет и этот день, завершающий турнир, а дальше… Дальше тишина и одиночество. Несомненно, Лео Вагнер вскоре забудет ее и утешится новой любовью…
Королева твердо решила, что найдет время и место для единственного прощального свидания. Да, это неприлично и опасно – но, в конце концов, уже не раз и не два они обманывали стражу и скрывались от слуг. Что может помешать им теперь?
Опять грязный постоялый двор в Гюнттале? Замковый сад? Или купальня на берегу Теглы, где утром так приятно касаться прохладной воды, подставлять плечи солнечным лучам?..
Эрих Кленце сегодня щеголял в ярко-синем плаще, заколотом на левом плече фибулой, снятой с поверженного противника. После боя барон, проявив щедрость, граничащую с расточительностью, оставил дрангольмцу его оружие, но забрал прекрасную вещь, и теперь столь беззастенчиво хвастался трофеем, что Анастази – впрочем, не скрывая гордости за сына, – посоветовала ему вспомнить, что скромность является такой же добродетелью рыцаря, как и доблесть.
Кристоф Хаккен, с поклоном приблизившись, опустился перед Анастази на одно колено. Королева с удивлением взглянула на него, не сразу поняв, чего он желает.
– Напутствуй меня, госпожа.
Тогда Анастази повязала ему на плечо свой платок, поцеловала холодный металл шлема – в память о тех беззаботных временах, когда юный барон Хаккен казался ей самым желанным рыцарем на свете.
– Как все-таки коварна мирная жизнь, – сказала она затем. – Сердце становится податливым, а дух – слабым. Что можно считать делом, более достойным для воина, чем бой? А я смотрю и не знаю, какое чувство во мне сильней – восхищение или страх…