Гетц фон Реель вздохнул с видимым облегчением. На лбу у него выступил пот, который граф, нимало не смущаясь, утер рукавом.
Вслед за тем свидетели удалились, ибо им предстояло еще заверить грамоту; сам же капеллан думал о том, стоит ли отражать это событие в вальденбургской хронике, или суть его столь деликатна, что вернее ограничиться незначительным намеком. Речь о королевской семье, и негоже потакать страстям и излишнему любопытству тех, кто быть может, прочтет летопись спустя многие десятки лет.
– Теперь пусть будет по слову моему, – сказал Вольф. – Возвращайся в свои владения, барон, никто не станет чинить тебе препятствий. Сделай это поскорее. И помни, что я рассчитываю на твою смелость и вассальную верность, которой всегда славился твой род. Ты же можешь быть уверен в моей любви и дружеском расположении.
Рихард поклонился; когда он поднял руку к сердцу, Анастази заметила на запястье плохо заживший, неровный рубец – и снова вздрогнула при мысли о том, что барону, должно быть, пришлось пережить в плену.
А им ведь так и не представилось возможности побеседовать спокойно, без посторонних…
У самой двери барон Кленце на мгновение остановился, обернулся к Торнхельму:
– Сердце мое полно презрения и ненависти к тебе. Однажды мы снова станем лицом к лицу, и не будет иного судьи, кроме неба. Мы с тобой еще не закончили, знай это. Знай!..
Едва он вышел, в маленьком караульном помещении как будто стало свободнее и светлее. Анастази наконец позволила себе присесть, и только теперь почувствовала, как ослабели и дрожат колени. Ей никого не хотелось видеть, и она бы желала остаться в одиночестве, но Торнхельм подошел к ней, положил руки на плечи. Вольф же смотрел с таким наглым, нескрываемым любопытством, что она, закрыв глаза, прижалась щекой к руке мужа, защищаясь от этого непрошеного вторжения.
– Правильно ли я поступила, мой возлюбленный супруг? Или, быть может, ты желал услышать из моих уст что-то иное?
И собственный голос она сейчас ненавидела – чужой, неуверенный и ломкий, как будто она сомневалась не только в том, что говорила, но и в самих словах родного языка.
– Тебе необходимо отдохнуть, – Торнхельм поцеловал ее в лоб. – Ступай, Ази, я приду к тебе позже…
За все это время Лео Вагнер ни разу не взглянул на королеву. Почтительно склонился, когда она поднялась и, сопровождаемая служанкой и пажом, направилась к выходу. Ей показалось, что он избегает смотреть на нее, как тогда, на турнирном поле.
Впрочем, то нельзя было ставить ему в вину. Даже случайно разбуженное подозрение могло привести к ужасным последствиям.
ГЛАВА 18
Рихард Кленце покинул Вальденбург в тот же день. Путь его лежал в Штокхам, а оттуда – к переправе через Глан, и дальше, в тевольтские земли. С бароном были лишь оруженосец, по виду – уроженец Мезы, необыкновенно молчаливый для южанина, и юноша-слуга. Оба участвовали в Тарнском походе, попали в плен, спаслись благодаря барону Кленце, и теперь служили ему с преданностью вышколенных собак.
После их отъезда, уже в сумерках, пролился быстрый, обильный дождь. В замковых залах стало сыро и холодно.
Королеве так и не удалось поговорить с бывшим супругом. Королю сделалось хуже, и Анастази позвала к нему лекаря, а сама сидела рядом с ложем, держа мужа за руку.
Незадолго до полуночи, когда тишину нарушало лишь уханье сов над башней, да – изредка – голоса перекликающихся стражников, Лео остановил Альму у самых дверей Большого зала.
– Альма, красавица, скажи, здорова ли королева?
Он осторожно взял ее руку, вкладывая в ладонь серебряную монету, но служанка не спешила принять ее; пристально вглядывалась в его лицо.
– Благодарю, королева в добром здравии. Ныне она отдыхает. И вам – особенно вам – не стоит беспокоиться о ее самочувствии.
– А ты, оказывается, строптивая, Альма, – зло сказал Лео.
– У меня много работы, а вы меня отвлекаете, мой господин. И прошу помнить, что я служу радостям моей госпожи, а не вашим. Доброй ночи.
Она ушла, не взяв предложенной мзды. Лео, оставшись в одиночестве, медлил, разглядывал едва заметную сейчас, в полумраке, роспись на сводах, раскинувшихся, будто кроны деревьев, над тонкими колоннами.
Гости разошлись по опочивальням, огни погашены. Слуги убирают посуду и объедки, выметают сор, чтобы выстелить пол свежей соломой и полевыми цветами. Разумнее всего вернуться к себе и попытаться уснуть, ибо неведомо, сколько забот принесет новый день. Но ах, какая жалость, что прекрасная ночь, время любви и наваждений, проходит впустую!