– Прошу, не оскорбляй меня подозрениями, Торнхельм! Если тебе что-то нашептали, скажи в открытую, но не мучай злобой и ревностью…
– Я не прислушиваюсь к наветам, тебе ли не знать! Если бы я обращал внимание на все, что говорили о тебе тогда… Кристоф Хаккен, вернувшись с Востока, ведь предлагал тебе замужество? Отчего ты не вышла за него?.. А Вольф, едва получив корону, разве не забрасывал роскошными подарками – эти побрякушки, серебряные кубки, аравийские лошади?..
– Да будет тебе известно, что я отправляла его дары обратно! Лео Вагнер может подтвердить это, ибо сам их мне привозил. В замке Вигентау ты не найдешь ни одной вещи, присланной из Тевольта! И потом, Вольф был тогда моим сюзереном – не так-то разумно мне, при моих делах, было ссориться с королем, ты не находишь?
– Знаю, ты скажешь, что ни в чем не виновата, что даже не появлялась при дворе. Все это правда. Но я больше тебе не верю!
– Разве я не нежна с тобой по-прежнему?.. Не ласкаю детей, не разделяю твоих забот? Что же мне делать, Торнхельм, если при взгляде на меня в твоем сердце пробуждаются лишь досада и ярость?!
– В каждом твоем слове я слышу ложь, в каждом взгляде – измену!.. Но я многим пожертвовал ради возможности быть с тобой, – усмехаясь, ответил он. Сейчас от насилия над ней его удерживала только мысль о том, что он может ненароком ее покалечить, а он все еще слишком любил это нежное, капризное, умеющее так страстно отдаваться существо. – И, быть может, все еще слишком привязан к тебе, хотя это глупо, глупо… Но я знаю, как поступить. Ты отправишься в предгорья, в Стицвальд. С тобой поедут Альма, Михаэль… еще несколько слуг. Я сам решу, кого именно ты возьмешь с собой. Ты по-прежнему будешь жить в изобилии и достатке, но никто, кроме Евгении, твоего отца и наших детей, не появится там. Никаких праздников и турниров. Никаких выездов и менестрелей. Я буду… буду приезжать к тебе, и ты будешь покорной, как всякая жена покорна мужу.
– Покориться такой несправедливости? И не подумаю! – Анастази насмешливо взглянула прямо ему в глаза, хотя сердце ее затрепетало. – Не пугай. Ты знаешь – покорности во мне ни на грош.
– Ты моя жена, Анастази! Ты королева и останешься ею. Таких, как ты, полагается великодушно прощать, хотя по тебе плачет плетка...
– Невелика честь быть королевой, сидя взаперти!
– Выбора у тебя отныне нет, ты поняла?! – Торнхельм встряхнул ее, словно одну из кукол, с которыми играла их дочь. – С каким удовольствием я бы…
Он, не договорив, с силой оттолкнул от себя; гимиан смягчил падение, но спиной Анастази ударилась о резное дерево королевского ложа.
На мгновение у нее перехватило дыхание, на коже выступил холодный пот. Она медленно повернула голову – между угловым выступом кровати, украшенным узором из гвоздик и остролиста, и ее виском едва можно было просунуть ладонь.
– Ты чуть не убил меня, Торнхельм…
За дверью, в каминном зале, не раздавалось ни звука – наверное, Альма, позабыв про хлопоты, прислушивалась к происходящему в королевской опочивальне.
Анастази не торопилась подниматься. Внезапная слабость точно пригвоздила ее к месту, и, прижавшись лбом к каркасу ложа, она на несколько мгновений закрыла глаза. Затем проговорила:
– Что ж, пусть будет по слову твоему, мой господин и супруг. Если я невольно разгневала тебя и оттого мое присутствие тебе противно, справедливо будет отослать меня прочь из Вальденбурга. Но я не знаю своей вины, и потому прошу, дозволь не уезжать так далеко. Я бы хотела хоть иногда видеть наших детей…
В позе ее, во вскинутом к нему лице было что-то привлекательно-страстное, и Торнхельм, в сердце которого на мгновение снова вспыхнула столь знакомая, разрушительная, неутоленная нежность, схватил ее за локоть, поднял и толкнул на кровать.
– О, так королева больше не противится?.. А ведь ты приносила клятвы! Здесь твое место!
– Пойми, я сама не ведаю, что со мной случилось! Я даже не чувствую больше твоей страсти ко мне, а ведь я всегда… Ведь и с закрытыми глазами люди чувствуют солнечный свет!
– Тогда терпи, если не способна любить! – прорычал он, сдергивая накидку с ее плеч так грубо и так безлюбовно, что на глазах у Анастази показались слезы. Она уперлась руками ему в грудь, пытаясь отстранить, – и под ладонями вдруг проступила влажная теплота.