Лео, отступив во тьму бокового коридора, ждал, пока юноша скроется из виду.
Свену оставалось перешагнуть высокий порог одной из кладовых, когда он, то ли наступив на полу плаща, то ли попросту зацепившись ногой за ногу, нелепо покачнулся, взмахнул руками и рухнул на каменный пол. Светильник выпал из его рук, дребезжа, покатился по полу, лучина погасла; света от укрепленного на стене факела хватало, чтобы разглядеть две широкие ступени, ведущие вниз, в глубину кладовой, и пространство возле распахнутой двери.
Герцог лежал, не двигаясь. Лео спустился к нему, склонился, пытаясь понять, жив ли тот. Позвал, сначала тихо, потом громче – герцог не откликался; то ли был без сознания, то ли…
Менестрель опустился на колени, придерживая полу плаща, чтобы не испачкаться в крови, если окажется, что несчастный разбил голову; попытался расслышать дыхание – безуспешно, ибо собственное сердце грохотало как кузнечный молот.
Лео отпрянул, опасаясь быть застигнутым в столь двусмысленном положении. Вышел, стряхнул пыль с одежды, огляделся, притворил дверь. Потом, попятившись, повернулся и бросился прочь.
По настоянию королевы они остановившись на краткий отдых в Версенском аббатстве, и провели немало времени в церкви с низкими сводами, скупо украшенными резьбой, и полукруглыми, точно крепостные бойницы, окнами; Анастази долго оставалась коленопреклоненной возле украшенного цветами алтаря; Альма была рядом с ней и тоже молилась о чем-то своем.
Потом до самого вечера ехали скорой рысью, торопясь добраться до следующего постоялого двора засветло. К раскрытым воротам подъехали на закате, когда от солнца остались лишь широкие алые полосы на горизонте, над равниной, сменившей лес.
Одноэтажный дом был мал и выглядел неприветливо. Путники – в основном небогатые торговцы да странствующие монахи, – обыкновенно ночевали, укладываясь спать на лавках или на полу; если же гость хотел уединения и мог за него заплатить, хозяин предлагал ему занять каморку на чердаке. Туда вела узкая деревянная лестница, делавшая резкий поворот – что, впрочем, понравилось Лео, ибо в случае, если возможные преследователи пожелали бы подняться наверх, то даже один опытный воин мог бы надолго задержать их. Свет в каморку проникал сквозь маленькое окно. Посередине стоял небольшой стол, у одной из стен – грубо сколоченная деревянная лежанка; у другой валялась большая охапка соломы, ложе для слуг или оруженосцев. Где-то под скатом крыши ворковали голуби.
Королева не пожелала спускаться в общий зал; Лео нашел это разумным – мало ли отребья сбредается к ночи в такие вот придорожные дома, к огню и дешевому пиву, да еще и с тайной надеждой обобрать зазевавшихся путников?
– Отнеси госпоже ужин, – велел он трактирной служанке, рослой девице с крупными, крепкими руками. – И вина… Есть у твоего хозяина приличное вино, достойное благородной дамы?
Служанка, обрадовавшись возможности услужить богатой госпоже, а не толкаться внизу, в тесноте и жаре, ретиво взялась за дело. Поставила на стол масляную лампу – освещенная золотисто-рыжим светом, даже эта каморка казалась довольно уютной. Помогла Альме разгородить помещение, протянув веревку и повесив на нее наподобие занавеси большой кусок некрашеного полотна. Принесла шитье – подлатать одежду, если требуется…
Когда Альма протянула ей нижнюю тунику королевы, тотчас же по приезду пожелавшей переодеться, только восхищенно ахнула, рассматривая на свет тонкую ткань:
– Лучшие мои нитки не сгодятся для самой дешевой из ваших рубашек, госпожа…
Потом подала густую похлебку, приправленную специями, яичницу со свежей зеленью, хлеб, сыр и немного меда – самые простые блюда, но вполне исправно приготовленные; Анастази почему-то подумалось, что эта трапеза пришлась бы по душе королю Торнхельму.
Альма по привычке расспрашивала девицу о жизни вблизи от вечно веселящегося Штокхама – дорог ли хлеб и не притесняет ли местных крестьян королевский судья; королева же, казалось, вовсе не слушала. Стояла у маленького оконца, смотрела в кромешную тьму, перебирала четки.