– Вспоминай меня, старик. А если хочешь отблагодарить, помолись как-нибудь в версенской церкви. Знаю, ты часто бываешь там.
На следующую ночь, преодолев уже больше половины пути до переправы, они заночевали в Тергау, и Лео вновь разбудил волчий вой – на самой окраине деревни, совсем недалеко. Менестрель осторожно, боясь разбудить Анастази, поднялся с постели, подошел к окну, приоткрыл ставни и долго вглядывался во тьму.
…Волк объявился на четвертый день их путешествия. Они только-только въехали в лес. Росшие вперемешку ели и липы заслоняли свет, а кусты лещины под ними сплетались ветвями, цеплялись за плащи. Внимательному Лео почудилось, что позади мелькнула смутная тень, а потом появилась слева, на уходящем вверх пологом склоне…
Спутники менестреля, кажется, этого не замечали – Анастази глядела перед собой, то ли опять погруженная в свои невеселые мысли, то ли просто утомленная поездкой, тревогой и бессонными ночами. Энно снова подтрунивал над Альмой – она, по-видимому, ему нравилась, и, когда он глядел на нее, улыбка не сходила с его рябого лица. Некрасивый, долговязый, он был весьма обходителен с женщинами, и тем их привлекал – но оттого еще больше удивлялся, что служанка королевы к нему равнодушна. Королевские воины замыкали процессию, негромко переговариваясь, вспоминая города, которые видели, и женщин, которых ласкали.
– Продолжайте путь, как ни в чем ни бывало, – вполголоса сказал менестрель старшему из них, седому, со шрамом на подбородке. – Смейтесь, болтайте. Я хочу кое в чем удостовериться, только и всего.
Лео постепенно отстал от остальных. Повернулся лицом к дороге, по которой они только что проехали, и стал ждать. Сталь метательного ножа, зажатого в руке, впитывала тепло тела.
На дорогу выбежал волк – крупный, матерый. Черный, лишь на груди – небольшая белая подпалина, словно незадачливый ребенок махнул кистью и задел зверя, показавшегося ему просто большой собакой. Увидев Лео, он замедлил шаг, но продолжал идти вперед, и, лишь приблизившись на расстояние нескольких шагов, остановился. Гнедой встревожился, чувствуя приближение хищника, попятился, замотал головой, приседая на задние ноги – Лео с трудом удалось успокоить его.
Волк не собирался нападать. Он смотрел на менестреля внимательным, почти человеческим и в то же время по-звериному мудрым взглядом.
– Так это ты, – Лео опустил нож. Зверь, услышав голос, переступил с лапы на лапу, а потом уселся на дороге, словно ожидая продолжения разговора. – Оставь ее. Она тебя разлюбила.
Волк, казалось, внимательно слушал, не сводя с менестреля желтых, хищных глаз; но внезапно, насторожившись и навострив уши, вскочил и метнулся в заросли. Лео услышал Анастази – заметив его отсутствие, королева звала любовника по имени, и в голосе ее слышались растерянность и досада.
…Кони послушно и неторопливо брели по дороге, солнце начинало клониться к закату, окрашивая сочную зеленую листву в удивительные оттенки золота и пурпура. Пахло хвоей, птицы перекликались над головами, и все вокруг дышало неторопливой благостью расцветающего лета.
Необыкновенная встреча уже казалась менестрелю сном, одним из тех видений, которые преследуют, если человека опоить маковым отваром или заставить вдыхать дым сжигаемых трав. Так делали в притонах приморских городов, где жило множество иноземцев, и Лео, по юной глупости своей неистово искавший все новых удовольствий, однажды едва не опоздал на корабль.
Видения, закружившие менестреля тогда, были не сравнимы ни с чем ни до, ни после. Говорящие звери, хищные цветы, замки, что выстраивались и тут же низвергались в прах. Он видел, как во сне, свои руки, нелепые, белые на черном. Узкие полосы света средь колышущегося тумана… Очнулся лежащим на циновке; смуглокожая женщина с черными как смоль волосами и подведенными глазами, обнаженная, гладкая, спала рядом, закинув ногу ему на бедро…
– Ты так и не скажешь мне, в чем дело?.. – поравнявшаяся с ним Анастази хмурилась, нетерпеливо кусала губы. – Я хочу знать, угрожает ли нам опасность и можно ли ее избежать.
– Пустяки, моя королева. Но я боюсь за тебя, и потому порой мне чудится то, чего и вовсе быть не может.
Анастази лишь недоверчиво покачала головой. Они более не глядели друг на друга, ибо вновь с отчетливой, горькой остротой чувствовали неизбежность расставания. И страшно, горько было знать, что страсть, соединившая их – всего лишь миг, случайное соединение жизней, идущих каждая своим чередом.