Лес расступился, уступая место равнине, и перед путниками открылась река – граница вальденбургских владений. Широкая, полноводная, чуждая людским страстям, она спокойно несла свои воды к далекому северному морю, как добрая жена несет мужу все, что имеет.
Королева глядела на противоположный берег, мало чем отличающийся от того, на котором они находились – те же склонившиеся над водой ивы, поля, едва различимые строения деревеньки на холме…
– Вот и Глан, – сказал Лео, останавливаясь рядом; гнедой сразу же попытался игриво куснуть белую кобылицу за холку.
– Да, – задумчиво произнесла Анастази, откинула капюшон. Свежий ветер подхватил края тонкой муслиновой накидки. – Сколько раз мы с герцогиней Рюттель говорили об этом, мечтали… Она всегда хотела вернуться в тевольтские земли, увидеть отца, обнять дочь. И вот – она в Вальденбурге, а вместо нее возвращаюсь я.
По щекам королевы покатились слезы. Заходящее солнце золотило ее волосы и нежную кожу, придавая сходство с прекрасной древней статуей, но даже его теплый свет не мог скрыть, как она бледна.
И, словно насмешка над этой бледностью, над печалью, ее губы – алые, чуть изогнутые, запекшиеся от жара поцелуев…
Анастази обернулась и смотрела на дорогу, на лес, из которого они выехали; и Лео внезапно испугался, что она повернет обратно и добровольно отправится навстречу гневу царственного супруга и суровому наказанию. Быстро оглянувшись на остальных, он накрыл ладонью ее руку.
– Поторопись, моя королева. Будет безопасней, если мы встретим ночь на том берегу.
ГЛАВА 21
Едва до королевских покоев донесся голос колокола, сзывающего всех на вечерню, в каминный зал вошел Клаус Фогель. За ним следовал человек – невысокий, крепко сложенный; остановился, перед тем, как поклониться, стянул с головы шапку.
Русые волосы, плохо скрывающие плешь на макушке и неровными прядями падающие на лоб, невзрачные, точно смазанные, черты лица. Одежда недорогая, но опрятная, чуть помявшаяся в долгой дороге – темный плащ, синяя котта, подпоясанная кожаным кушаком без украшений. На поясе кинжал в простых, чуть потертых ножнах.
Удо внимательно смотрел на него, недоумевая, какое дело может быть у короля к этому человеку. Ремесленник? Небогатый торговец? Сколько таких толкалось во время праздников на площадях Ледена и Гюнттале, оглушительно гогоча над шуточками бродячих актеров, бежало за паланкином королевы в попытке поймать медную монетку, которые она всегда швыряла так щедро…
– Скажи его величеству – здесь тот, кого он велел разыскать, – коротко произнес Фогель.
К удивлению юноши, король приветствовал незнакомца радушно, и даже сделал навстречу ему три шага – необыкновенная честь, особенно в отношении того, кто выглядит и ведет себя как простолюдин. Тот же почтительно поклонился, коснулся лбом поданной королем руки, как делали те, кому довелось сражаться под предводительством принца Торнхельма во время страшного Северного похода, много лет назад, когда и самого Удо еще не было на свете.
– Вот и пришлось нам снова свидеться, – произнес Торнхельм, жестом предлагая гостю усаживаться за стол напротив себя. – А ты ведь собирался на покой, Хаган, старый филин?
Тот рассмеялся.
– Ты как всегда прозорлив, мой король. Я имею охоту к тихой жизни… Однако теплая постель и ласковая соседка-вдовушка могут и подождать. Правда, я теперь не так ловок, как прежде, и старые раны тревожат меня… Чем я могу услужить тебе?
Теперь уже улыбнулся Торнхельм.
– Опасаюсь, что вдовушке и впрямь придется немало времени провести в одиночестве. Впрочем, это пойдет на пользу, ибо после она встретит тебя с пылкостью, на какую способны лишь женщины, которым довелось долго спать в холодной постели! Теперь слушай меня…
Названный Хаганом при этих словах оглянулся на распорядителя и пажа. Торнхельм махнул рукой.
– Любезный Фогель, позаботься, чтобы нас не беспокоили!.. Удо, подай еще вина.
Паж и распорядитель одновременно поклонились королю и вышли.
– Кто это такой? – спросил Удо у Фогеля. – Ни разу не слышал, чтобы король произносил его имя…