– Оттого, что король предпочитает не пользоваться услугами таких людей без особой нужды.
Более королевский распорядитель не сказал ничего. Ожидая, пока согреется смешанное с медом вино, Удо подошел к окну, выглянул во двор. Белокурая Биргит, старшая дочь Альмы и Михаэля, несла пузатый глиняный кувшин с молоком. Лопоухий коричневый щенок с белой полосой на морде, от лба до черного носа, катился за ней, пытаясь ухватиться за подол голубого платья, но всякий раз запинался, путаясь в собственных лапах.
Удо вздохнул, сожалея, что не волен теперь же спуститься во двор, отвернулся. Снял вино с огня, поставил на поднос кувшин и два кубка, плошку с засахаренными орехами. Пока занимался приготовлениями, до слуха доносились обрывки тихого разговора. Король говорил тихо, видимо, что-то рассказывая; время от времени его плавную речь прерывали короткие фразы его собеседника, желавшего что-либо уточнить или задать вопрос.
Паж отнес вино в опочивальню, вернулся в каминный зал, и, не желая быть в положении подслушника, раскрыл лежавшую на поставце книгу – это была «История о падении града Илиона и многих несчастьях его жителей, затем воспоследовавших», которую сама королева велела ему найти в книгохранилище, но читать так и не начала.
Ее внезапный отъезд породил множество догадок и кривотолков. Шептались всюду – от спален до караульных комнат. Одни говорили, что пришла дурная весть из родительского дома, и потому королева уехала, не дожидаясь дозволения. Другие болтали, будто бы она поспешила удалиться в Керн, влекомая виной, ужасным грехом, о котором стало известно государю. Или что ее сманил с собой проезжий лекарь, плут, и, несомненно, колдун...
Последнее было совершенно нелепой выдумкой, и Удо сожалел, что не может заставить разом замолчать всех сплетников. А когда спросил совета у отца, что дОлжно думать о происходящем, тот ответил, устремив на сына спокойный, отрешенный взор, словно глядел не на Удо, а куда-то в глубины своей памяти:
– Мы выросли вместе, и были неразлучны во времена юности, до первого замужества госпожи. Иногда мне даже казалось, что я узнал стремления и порывы ее души лучше своих собственных, и потому она так любит беседовать со мной обо всем, что ее волнует или печалит… Но со временем понял, что не нам, простецам, силиться понять разумения высоких людей. С нас довольно любить и не требовать ясности…
– Я люблю госпожу и не колеблясь отдал бы за нее жизнь. Но может ли быть так, что произошло что-то… преступное? И, оставаясь верным королеве, я предаю своего короля?
Пауль положил руки на плечи сыну, наконец взглянул ему прямо в глаза.
– Ты повзрослел, раз начинаешь задумываться о таких вещах. От тебя зависит немногое, это верно. Но самое дурное – сеять смуту между супругами, пересказывая государю пустые сплетни. Сосуд с кипящей водой снимают с огня, если не хотят, чтобы он лопнул. Поэтому исполняй свои обязанности прилежно, будь разумен и молчалив, а там уж как Бог приведет…
Удо постарался сосредоточиться на чтении, но, раз соскочив с привычного настроя, мысль никак не хотела вернуться обратно к занятиям. Он более не думал о королеве, но теперь перед глазами то и дело появлялось лицо Биргит, – лукавые светлые глаза, ямочки на румяных щеках.
Мечтания отвлекали, затемняя смысл прочитанного; хмурясь, Удо качал головой, но вновь терял строку и слово...
– Королева предприняла поездку, в которую отправилась внезапно, повинуясь то ли прихоти, то ли страху, и пренебрегла тем, что супруга государя не может позволить себе подобной вольности… Впрочем, Бог с этим, женское разумение мужскому неподвластно. Я, однако, желаю, не только знать точно, куда она направилась, но и быть уверенным, что королева останется невредимой на протяжении этого пути, как бы долго ни длились ее странствия, – король смотрел на своего гостя; тот сидел, опершись локтем о небольшой стол, в обманчиво-спокойной позе. Вино остывало, и все менее уловимыми становились ароматы канеллы и мускатного ореха – любимых пряностей королевы Анастази.
Хаган слегка приподнял брови, взглянул на короля. Глаза темные, слишком внимательные для человека мирного ремесла – единственное, что, пожалуй, могло насторожить в его непримечательном, блеклом облике.