– Предполагаешь ли, куда могла направиться твоя досточтимая супруга, мой король?
– Королева давно желала совершить паломничество, но вряд ли ее устремление – Керн или Леден, ибо в сем году она уже побывала там и оставила богатые дары монастырю, собор же и вовсе строится на ее средства...
– Разумею, если она покинула тебя несколько дней назад, то могла уже переправиться через Глан…
– Весьма возможно.
– Тогда, стало быть, следует искать королеву в тевольтских землях?
– Именно. А когда найдешь – подай мне весть… Ты знаешь, как. С твоим же посланцем я пришлю тебе ответ и дальнейшие указания.
Хаган несколько раз задумчиво кивнул.
Они беседовали еще некоторое время – о делах давних и нынешних, великих и малых. Гость так и не притронулся к угощению, а на вопрос короля ответил, что остерегается часто пить вино, ибо оно расслабляет человека, и лишает его волю твердости, а тело – силы и гибкости.
– Воистину так, – ответил Торнхельм. – Моя супруга, будь она здесь, согласилась бы с тобой. Она всегда считала, что следует учить детей избегать вина, отнимающего разум даже у самых здравых и отважных мужей…
Наконец король позвал пажа, и, когда явился Удо, а за ним и Клаус Фогель, велел им устроить гостя на ночлег, а поутру дать ему хорошего коня и достаточное количество серебра. С тем они и распрощались.
Удо остался с королем, чтоб помочь ему переодеться; заметно было, что юный паж сгорает от любопытства, хоть никогда и не позволит себе нарушить приличия и задать хоть один вопрос. В иное время Торнхельм сам заговорил бы с ним, ибо и вправду желал видеть юношу своим вассалом и дать ему земли на одном из рубежей, а властвовать нельзя без умения понимать людей, принимать решения и видеть последствия своих действий. Но теперь королю было не до того.
Наконец паж вышел, забрав с собой светильник и опустевшие сосуды. Торнхельм слышал, как он устраивается на скамье возле камина, напевая себе под нос легкомысленную песенку – должно быть, одну из тех, которым научила его Анастази.
Перед тем как лечь, Торнхельм выпил приготовленный для него лекарем травяной отвар, и надеялся, что это поможет ему уснуть – но, затушив лучину, лежал в темноте с открытыми глазами.
Он думал об Анастази – сначала той, юной, что, смеясь, дразнила его и танцевала на лесной поляне, не заботясь о том, что егерь-простолюдин смотрит слишком пристально; и о зрелой, статной, необыкновенно привлекательной женщине, которая восседала рядом с ним в главе пиршественного стола и держала его за руку, когда в зале Королей он вершил суд над своими подданными. Он верил ей и прислушивался к ее советам, однако теперь ему представлялось, что Анастази вышла за него лишь потому, что не хотела становиться любовницей своего сюзерена, отвергнув другие искания то ли из тщеславия и пустой гордости, то ли из опасений, что новый супруг не сумеет защитить ее от притязаний тевольтского короля…
Несмотря на весь свой гнев, он по-прежнему любил королеву, и не мог изжить из себя этого изъяна. Здесь все рушилось без нее; а она – оглянулась ли она хоть раз там, на лесной дороге, ведущей к переправе?..
Может, все же нужно было поручить Хагану, этому скромному человеку, столько повидавшему на своем веку, убить ее и ее любовника, и сделать так, чтобы их никогда не нашли; а с их гибелью остался бы неизвестен и позор, постигший королевскую семью?..
Если бы Хаган оказался в Вальденбурге в первый день после побега королевы, именно таково было бы веление короля; и оно было бы исполнено со всей возможной поспешностью. Но Анастази – королева, дочь благородного отца, и главное, мать наследника… Расправиться с ней – значит косвенно подтвердить слухи об измене, влить в тело королевства медленный яд сомнений и смуты; рано или поздно он разрушит все…
Менестреля ждет смерть, если он вдруг вздумает появиться в вальденбургских владениях. Возможно также, что судьба со временем укажет другие способы расправиться с ним. Но судьбу Анастази нужно решать иначе, со всей возможной осторожностью – а для этого утишить свой гнев, и действовать, помня об интересах Оттокара, которому однажды придется взойти на трон своих предков.
Торнхельм перевернулся с боку на бок, потом приподнялся на локте – и снова лег. Мысли его приняли иное направление, и он думал о тяжести земной короны, о том, что небо многажды спрашивает с государей за каждую ошибку, всякую слабость и страсть. Сделанное вновь и вновь отзывается в грядущем, как музыка, как эхо, и грехи предков делают для детей неподъемным, словно мельничный жернов, и без того тяжкое бремя власти. Да, Оттокар получит корону – но что, если на ее золоте проступят вдруг кровавые пятна?