Анастази и теперь вздрогнула от ярости и гнева, вспоминая эти слова и то, как ловкости менестреля не хватало, чтобы противостоять смерду, могучему как бык. Но в это время в зал ворвались королевские ратники и слуги. Все они были вооружены, и это – а еще королевские летящие орлы на желтых нарамниках воинов, – лишили нападавших храбрости. Главаря схватили и скрутили, без жалости заломив руки так, что он почти распластался на полу, у ног королевы. Кровь тонкой ниточкой тянулась с его разбитых губ, оставляя след на плохо выскобленных досках. Анастази брезгливо посторонилась, когда его лицо оказалось рядом с ее бархатным, украшенным вышивкой башмачком.
– Вышвырните их отсюда, – резко произнесла она, зная, что ярость искажает, делает неприятным и злым ее лицо, и с трудом справляясь с мстительным желанием причинять боль. – Негоже так вести себя в доме, назначенном к гостеприимству. Да заберите оружие, чтоб неповадно было...
Лео, согнувшись пополам, откашливался и вновь заходился, хватая ртом воздух; точно слепец, шарил по стене рукой. Энно и другой слуга, Эрвин подбежали к нему, помогли добраться до скамьи.
– Все сделаем, моя госпожа, – старший из ратников обернулся к своим. – Тащите эту шваль на двор.
С этим словами он пнул только начавшего выпрямляться главаря ниже колена, и того, вновь вспахавшего подбородком пол, потащили прочь. Остальные, подталкиваемые остриями мечей, покорно последовали за ним.
– Еще свидимся, потрох сучий, – послышалось раз, уже из-за дверей, а потом голоса затихли; Анастази расслышала звук, как будто били во что-то плотное, тугое и влажное. Трактирщик поспешно прикрыл дверь.
Наконец старший из ратников вернулся, в ответ на благодарность только пожал плечами, поклонился менестрелю и королеве:
– И все же не худо было бы кого из них совсем прибить – может, другие посмирнее станут...
– Нет, – сказала Анастази. – Здесь я не вправе решать подобные вещи, то дело судьи и королевского фогта. Нож или петля все равно найдут каждого… а я не желаю лишней крови…
Она велела трактирщику подать воинам самые хорошие кушанья и устроить на ночлег с наибольшими удобствами. А после, в темноте узкой каморки, обняла менестреля, поцеловала страстно, без оглядки, как в ту, самую первую ночь; Лео же отшвыривал ее красивые одежды с ненавистью, точно врагов, и дамасские шелка ложились на пол с едва слышным шепотом, признавая свое поражение. Затем потянул ее, наконец-то обнаженную, к себе, целуя между грудей, постепенно спускаясь к животу и к раздвинутым, напряженным бедрам.
Тускло горевшая лучина бросала смутные, тревожные блики на скудно убранную постель. Лежанка скрипела, содрогалась так, словно вот-вот собиралась развалиться прямо под ними.
– Так хорошо? – шептал он, улыбаясь, и глаза его из-под спутанной челки ярко блестели. – Так тебе хорошо, моя королева?..
В ответ она покрывала жадными поцелуями его губы, щеки, сильную шею; обнимала как сирена, увлекая на дно, обвиваясь ногами вкруг бедер, раздирала ногтями кожу на спине…
Королева улыбнулась, словно мгновения страсти служили оправданием теперешнему мраку и терзающим душу страхам. Ее вновь сморил сон; но, прижавшись губами к плечу любовника, она слышала, как злые цепные псы то и дело захлебываются остервенелым лаем, словно чуют волка неподалеку – за деревенской оградой, возле реки.
…Всего четыре дня беглецы провели в пути от переправы через Глан до замка Золотой Рассвет, хотя обычно дорога занимала почти седмицу. Миновали Тивурт, объехали стороной шумный, суетливый Стакезее.
– Жаль, в этот раз не удастся побывать у старика, – посетовал Лео, бросив взгляд на городские стены. – Это тот человек, который по моей просьбе создал прекрасный подарок для тебя, моя королева. Ты помнишь, песенник в форме сердца…
– Искусство мастера Гебека достойно высочайшей похвалы, – улыбнувшись уголком рта, ответила Анастази. – Я заказала бы ему еще несколько книг… Но вряд ли такая возможность предоставится скоро. Впрочем, я могу обрадовать тебя, Лео. Твой подарок со мной. Желаю, чтобы эти песни звучали и в Золотом Рассвете.
Лео улыбнулся, взял ее за руку и поцеловал, мягко удерживая. Анастази не противилась, и некоторое время они ехали рука в руке, как супруги. Кони шли неспешным, плавным шагом мимо просторных лугов, на которых трудились крестьяне, ибо наступило время сенокоса. Луга сменялись светлыми дубравами, совсем не похожими на мрачные дебри Эсвельского леса, дорогу то и дело пересекали ручьи и речушки. Временами до путников доносился голос колокола – звонили в скромных деревенских храмах или в скрытых за лесами монастырях. Несколько раз навстречу попались купеческие обозы, везущие в Стакезее то шерстяные ткани, то расписные сосуды – Лео всякий раз оглядывался им вслед…