По лицу барона Анастази видела, что ее уклончивые ответы подтверждают его самые худшие опасения.
– Ази, ты, разумеется, вольна при определенных обстоятельствах вернуться в дом своего отца. Можешь – и даже должна! – предпринять паломничество, ибо двоемужие, пусть и невольное… Да-да, мне известно о возвращении барона Кленце и о договоре, который он подписал при содействии короля, – добавил он, заметив удивленное выражение ее лица. – Я виделся с ним в Хагельсдорфе, и, не скрою, был рад…
– Тебе непременно следует ехать в Иденвальд, королева, – поддержал барона отец Кристиан.
– Однако, Ази, если твой нынешний супруг захочет увидеть тебя или даже вернуть в Вальденбург, я не смогу ему препятствовать.
– И будешь совершенно прав – к чему тебе ссора с таким могущественным государем?.. Но мне некуда отсюда ехать, отец.
Тем временем вернулся Лео; увидев его, Эрих фон Зюдов быстро перевел разговор на другое. Менестрель, опустившись на скамью по левую руку от Анастази, сделал знак Энно; тот принес лютню.
– Всякое путешествие – словно еще одна прожитая жизнь, – сказал Лео. Несколько кубков рейнского взвеселили его; хотелось вознаградить хозяина за гостеприимство, а заодно и порадовать Анастази, которая сейчас показалась менестрелю особенно печальной – в совсем не приличествующем королеве платье из тонкого зеленого полотна работы северных ткачей, единственном, которое оказалось ей по мерке из остававшихся в замке. На сей раз она не стала покрывать голову накидкой; драгоценные нити таинственно и маняще поблескивали в ее темных косах. – Вот что пришло мне на ум, пока мы проезжали вашими землями, барон…
Я расскажу тебе, мой друг – здесь зелены поля,
Здесь в мире и любви живут вассалы короля.
Ты здесь забудешь про печаль, про бедность и про гнев.
То край достойнейших мужчин и благонравных дев…
Июль пылает, весь в цветах, и ночь короче дня.
И та, к которой я стремлюсь, не оттолкнет меня…
Время шло к полуночи, когда Анастази, утомившись песнями и беседами, пожелала подняться к себе; мужчины вместо рейнского уже пили местное вино – подешевле и покрепче, говорили о жадности купцов и о том, что дела на Востоке нехороши, и надо вновь собираться в поход, если будет на то воля неба и короля…
Выходя из зала в сопровождении Альмы и Венке, королева слышала первые строки старинной песни, которую особенно любил отец. Лео и остальные подпевали барону тихими, исполненными вдохновения голосами:
– Когда собрался в Святую землю
Славный король Теобальд…
ГЛАВА 22
Потянулись дни, счастливые в своем однообразии. По утрам королева ходила к мессе в замковую капеллу, а после подолгу беседовала с отцом Кристианом. Однажды выехала в Хагельсдорф, где над домами возвышались квадратные башни и островерхая крыша церкви, выстроенной более полувека назад дедом Анастази и Евгении, бароном Юргеном фон Зюдовым во исполнение обета, данного во время опасного морского путешествия.
Расторопные хагельсдорфские купцы привезли в замок узорчатое полотно, камку, тонкий лен для нижних рубашек – все, что было заказано Анастази и Альмой еще по пути в Золотой Рассвет. У служанок прибавилось работы, ибо королева не взяла из Вальденбурга ничего, кроме украшений, некоторых мелких вещей и нескольких книг – часослова, молитвенника и поднесенного менестрелем песенника, – и теперь ей требовались платья, рубашки и обувь...
Стоя в новой нижней рубашке и чулках на расстеленной на полу для тепла овечьей шкуре, то и дело приподнимая подол, Анастази поддразнивала любовника:
– Гляди, менестрель. Это хорошее полотно, тонкое и легкое, какое не зазорно носить королеве. Но мне будет не хватать тех рубашек, что остались в Вальденбурге, их нежного цвета и запаха шафрана…
Платье из голубого дамаста, на матовом поле которого свивались и переплетались гранатовый цвет и виноградные лозы, лежало, аккуратно расправленное, на крышке сундука. Другое, темно-красное, перешитое Альмой и Венке из старого платья Евгении, королева только что сняла и бросила на постель.
– В парче и в рубище прекрасен лик любви, – ответил Лео, целуя ей руки. – Но, клянусь всей музыкой мира, моя королева, носить рубище и есть простой хлеб ты не будешь.