Но, не обращая на него внимания, Анастази бросилась к менестрелю. Ловко подобрав подол великолепного голубого платья, присела рядом, попыталась отнять ладонь от лица.
– Не трогай, Ази, потом! – раздраженно сказал Лео, и нетерпеливо дернул плечом, сбрасывая ее руку.
Тогда Анастази выпрямилась и отвела взгляд. Ей было неловко за то, что менестрель так обращается с ней при человеке, которого она когда-то называла супругом. Она слегка наклонила голову, придерживая край белой накидки.
– Добро пожаловать в Золотой Рассвет, барон, – она жестом пригласила его пройти в зал. – Идем со мной; я велю подать лучшего рейнского. Мой отец скоро вернется – и не менее, чем я, будет рад тебя видеть…
– Хоть малейший повод, – задержавшись возле менестреля, чуть слышно произнес барон Кленце. – Самый ничтожный – и я убью тебя, Лео. Даже если ей будет горько тебя потерять.
– Пошел ты, – сквозь зубы сказал Лео, отнял руку от лица, посмотрел на перемазанную ладонь. – Засунь себе в задницу свои угрозы. Как бы тебе самому кровью не захлебнуться…
– Мое дело – сказать, твое – слушать, певчая птичка. Поверь, твоя гибель никак не отяготит мою совесть.
– Что же ты, барон? – с неестественным оживлением воскликнула Анастази от дверей. – Неужто мне и теперь придется тебя ждать?..
Рихард Кленце последовал за ней. Когда они скрылись из виду, Лео окликнул пробегавшую мимо служанку и велел принести воды, чтобы умыться.
Супруги выбрали местом для разговора зал на втором этаже, пустой и гулкий, но очень светлый в это время суток. В западной его стене были устроены четыре окна, и заходящее солнце теплыми, неяркими лучами цеплялось за стол и скамью, за развешанные на стенах, потрескавшиеся от времени деревянные щиты с потускневшими эмблемами.
Вальденбургская королева сидела на скамье подле камина, стиснув руки на коленях, и не сводила взгляда с бывшего мужа. Она указала ему на место рядом с собой, но он отказался. Теперь стоял, опершись локтем на полукруглую каминную консоль, опустив голову и глядя в сторону.
Тогда, в Вальденбурге, слишком многое отвлекало ее, но сейчас, когда они остались наедине, у Анастази перехватило дыхание.
Небу угодно было явить чудо, и вот – ее супруг, которого считали погибшим, стоит перед ней, живой и невредимый, будто и не было девяти лет разлуки. И разве под силу бедному человеческому разуму объять все величие произошедшего?
На мгновение она вновь усомнилась – полно, он ли это? Изменился – исхудал, подобрался, как гончий пес. Но тот же рост, те же широкие плечи и – точь-в-точь как у Эриха, – коротко остриженные, непослушные темные волосы. И глаза прежние – синие, как небо и море, то и дело вспыхивающие серебристыми насмешливыми искорками.
Страшный шрам разделил его лицо на две части; и если правая сторона осталась узнаваемой, то левая представляла какого-то другого, незнакомого прежде человека. Его Анастази не знала и не могла понять.
– Мне сказали, что рана твоя была безнадежна, и ты... – понадобилось откашляться, чтобы исчез комок в горле и она смогла закончить фразу. – Поведай, как удалось…
– Жажда жизни и ярость, Ази. Они делают многое, – он усмехнулся, взглянул не на нее, а в сторону окон. – В ту ночь был гром и ливень – казалось, небеса разверзлись и грядет новый потоп. Пришли люди, разбойники, которых жадность толкает на самое низкое святотатство… Я очнулся, но не мог двинуться, а небо извергало на землю новые и новые потоки воды. Холод объял меня. А потом я полз, как змея… Не знаю, куда. На рассвете меня нашли…
Анастази слушала и видела на его лице отблески молний, восемь лет назад отгремевшей грозы.
– Почему же ты не вернулся сразу? Не подал весть?..
– Я был немощен и обеспамятел, а те, которые спасли меня, не смыслят ни в военных союзах, ни в титулах. К тому же им неведом наш язык, и лишь спустя несколько месяцев мы научились кое-как понимать друг друга…
Анастази казалось, что она понимает даже больше, чем он говорил. Эти простые люди не знали его языка, но им ведом был язык милосердия; и ему, истекающему кровью, промывали и зашивали раны, поили отваром – тошнотворно-мерзким на вкус, однако избавляющим от лихорадки и дурнотного забытья...
А потом был новый набег и плен. И барон Рихард Кленце, рыцарь с диамантовым сердцем, рыдал от бессильной злобы над телом человека, спасшего ему жизнь, и телами его юных дочерей. И не было целебного питья, чтобы помочь им, и доброго меча, чтобы отомстить за них…