– Я знаю, когда это случилось, – вспыхнув, сказала Анастази. – В год, когда я родила Юргена и Катарину. Нет, раньше… До Вальденбурга доходили слухи о новых набегах на западные земли, но Тор… король решил не вмешиваться, ибо на южных границах было неспокойно. Ты пробыл у своих спасителей больше года, барон…
И вновь путь на Восток, но на сей раз Рихард Кленце – не гордый воин во главе победоносной армии, а жалкий и бесправный пленник, удел которого – голод и плеть. Весь мир видел его унижение, и города, которые сдавались ему как победителю, теперь были жестоки к нему, как к рабу.
Он говорил, и шрам на его лице наливался кровью, а синие глаза смотрели исподлобья, зло. А она помнила то, каким он был, когда она впервые увидела его. Сколько дерзости было в этом взгляде, сколько горделивого самолюбия!..
Здесь, в Золотом Рассвете, они встретились пятнадцать лет назад, когда барон Кленце возвращался из-за моря в свои владения, в замок Вигентау. Он ехал через земли рода фон Зюдов, и хозяева замка Золотой Рассвет предложили путникам ужин и кров, защиту от ночи и холода.
Сидя за столом друг против друга, Рихард Кленце и Анастази фон Зюдов переглядывались, украдкой улыбались... Рассказывая о чудесах далеких земель, он то и дело осекался, встречая ее взгляд.
Тем вечером в первом, незамеченном другими, пожатии соединились руки, и клятвы любви были столь же пылкими, сколь и безрассудными.
Вновь переживая острое чувство потери, Анастази взглянула на бывшего мужа. Прежний – и новый, другой. Но все же – тот Рихард, которого она любила; пусть резче обозначились скулы и у глаз залегла тонкая сеточка морщин...
– Ты должен простить меня, барон, – тихо сказала она. – Я поверила уговорам малодушных трусов, и отказалась от поездки на Готтармскую равнину, ибо меня убеждали не рисковать жизнью и беречь себя ради нашего маленького сына и твоего единственного наследника. О, почему я устрашилась и покорно внимала недостойным словам?.. Возможно, там я встретила бы твоих спасителей, и они рассказали бы мне о тебе…
Она закрыла лицо руками, объятая раскаянием и печалью, но барон попросил ее не горевать об этом.
Чему не суждено быть, того и не случится. Он прошел Эдессу и Идумею, пески и пальмы, и добрался до границы знаемого мира…
– Видел я край земли и столпы морские, но плохо помню их. Зато помню сырые стены ямы, и крыс размером с собаку, и засохшую кровь на руках. Кровь всюду – на лице, на теле, на земле. Четыре года я провел в яме, почти не видя дневного света. Злоба стала моей пищей, угрозы и проклятия – молитвой. Смог бы об этом спеть хоть один менестрель?..
Анастази только покачала головой.
– Мне кажется, перенести это не в силах человеческих. Однако ты выжил и вернулся. И весь твой огонь – в тебе, перед ним ничто зной пустыни.
…Они были молоды и решительны; их юная любовь не ведала ни запретов, ни препятствий. Они обвенчались тайно, без отеческого благословения, в местечке под названием Эллендорф, и там же провели ночь, довершив свое супружество. А следующим вечером, на дороге в Вигентау, на них напали; юную наследницу рода фон Зюдов вернули в отчий дом, заперли в верхних покоях, и она оплакивала барона Кленце как погибшего.
А затем он вернулся – в день и час, когда ее должны были венчать с другим…
Анастази вздрогнула, поняв, что именно в этот день впервые увидела Лео. На венчание из Тевольта явились многие царедворцы, и среди них менестрель, уже тогда бывший доверенным лицом короля и слывшим большим мастером в своем искусстве…
– Милосердие неба не оставило меня, хотя я совершил немало дурного, – барон Кленце поднес руку ко лбу, потом к груди, отвел в сторону – старинный жест благодарности. – Когда к городу подступила армия герцога Гильома Непсского, мне удалось убить своих охранников и бежать.
Анастази хотелось попросить его замолчать. На каждое его унижение приходилась ее радость, на каждый удар плетью – поцелуй любви. Но она слушала, не перебивая и не торопя, о красных реках, текущих по камням древних улиц, о чудовищных тварях в темных пещерах, о серо-стальных, ярящихся волнах и низко нависших, неотличимых цветом от воды тучах. Море, словно дитя игрушку, швыряло корабль…