Наконец рассказ был окончен. Повисло неловкое, сторожкое молчание. Не решаясь продолжить разговор, Анастази беспомощно крутила в пальцах оконечник длинного пояса.
Внезапно до них донеслось пение рога, скрежет воротных петель. Анастази с облегчением и надеждой обернулась к распахнутым окнам.
– Отец вернулся. Ты, должно быть, хочешь встретиться с ним…
Барон улыбнулся.
– Я буду рад видеть его, но позже. Я ведь приехал к тебе, не к нему.
– Разве не обо всем мы договорились в Вальденбурге?.. Тебе не в чем меня упрекнуть. Я имела право выйти замуж…
– За это не мне тебя судить; это дело священника. А молодой женщине, если она не посвятила себя Богу, полагается иметь супруга. Но я предлагаю тебе вернуться в Вигентау госпожой и хозяйкой, как то и было прежде, – ответил он, не глядя на нее; зачем-то пошевелил кочергой остывшие угли в камине. – Теперь к этому нет никаких препятствий.
– Сие невозможно. Мой теперешний супруг, – Анастази вновь запнулась, избегая называть Торнхельма по имени. – Мой супруг, хвала небу, здравствует и мы не разведены. Кроме того – и это гораздо важней! – ты дал клятву. Сам подписал договор, отказываясь от своего права… С каких пор для тебя это ничего не значит?..
Рихард подошел к ней, опустился на одно колено, и Анастази смогла рассмотреть его шрам – багровую, ветвящуюся, точно изображение реки на карте, неровную полосу плохо зажившей кожи. Он заметил ее взгляд и отстранился, показав другую сторону себя.
– Знаю, я безобразен теперь. Женщины отворачиваются, когда видят мое лицо.
Ей стало жаль его.
– Кто еще может похвалиться такой доблестью, кроме тебя, барон Рихард Кленце? Каждый твой шрам – как драгоценный камень в короне… – она склонилась к нему, коснулась щеки. – И поверь, ты не можешь упрекнуть меня в легкомыслии, потому что не было ни единого дня за все эти годы, когда бы я не помнила о тебе. Но разве получится перечеркнуть восемь лет жизни и сказать – вот, и не было ничего?..
– У меня не было и мысли об упреке, Ази. Но я потерял много времени, и намерен вернуть себе то, что мое по праву. Расторжение твоего нынешнего брака – лишь вопрос времени. Он, – Рихард мотнул головой в сторону двери; Анастази поняла, что речь о Лео. – Сделал все за меня. Но что, если твой супруг потребует твоей выдачи, с тем, чтобы наказать как должно… Что тогда сделает Вольф?
Разговор принимал опасный оборот, и следовало тотчас же все прояснить. Анастази взглянула барону в глаза.
– А ты готов дважды нарушить клятву и пойти против воли своего сюзерена?.. Выступить против Вольфа, как когда-то выступил против Густава? Тебе напомнить, чем это закончилось однажды?!
Рихард мягко взял ее руки, поднес к губам.
– Я люблю тебя, Ази, и хочу, чтобы все было как прежде. Вернись ко мне. Я сумею тебя защитить. Верю, что мне не придется выбирать между любовью к тебе и преданностью ему…
– Вы все считаете меня забавой, – проговорила Анастази, оттолкнула его и вскочила. – Даже лучшие из вас таковы. Так мой младший сын играет в мяч на лугу…
– Нет, ты не забава для меня, Ази, – Рихард тоже выпрямился, шагнул к ней. – Ты знаешь, мне противна мысль о принуждении. Я мог бы обратиться к королю и епископам, дабы они разрешили это затруднение, однако, разумеется, не стану этого делать. Но подумай сама. Может, королевой быть и привольней, чем баронессой, но вальденбургский король вряд ли вновь посадит тебя рядом с собой на пиру в Большом зале…
– Это не имеет значения. Я не думаю ни о троне, ни о почестях.
– Так подумай о том, что когда-то любила меня!..
– Именно оттого, что я любила тебя, я не хочу подавать тебе напрасных надежд, – Анастази прижала руки к груди и встала к нему вплотную, заглядывая в его лицо, к разности выражений которого никак не могла привыкнуть. – Пойми, я желаю только тишины и спокойствия. Стены замка крепки, и порой мне кажется, что за ними совсем ничего нет… Да пусть бы и не было – что за дело мне до этого? Весь мой мир теперь этот замок, а большего я не желаю. Чем скорее про меня забудут, тем лучше.
Рихард взял ее руки в свои. Несколько мгновений они смотрели друг другу в глаза, и Анастази стоило многих сил не отвести взгляда. Ей было совестно, словно она предала его – не тогдашним поспешным замужеством, а теперешним отказом.