– Думаю, это лишнее. Поезжай вперед и предупреди, что мы скоро будем. Да, и пусть Венке приготовит горячую воду для омовения. Смотри же, не забудь!..
– Хоть бы это оказались вести из Вальденбурга. Я почти желаю этого. Скорее бы все разрешилось… – сказала Анастази, глядя на дорогу. Едва Флориан скрылся за поворотом, оживление сошло с ее лица, и она вновь сделалась серьезной и печальной. – Как ты думаешь, что там, Лео?..
– Разве из Вальденбурга могут прийти хорошие вести? Не возьмусь предполагать, о чем пойдет речь, моя королева. Но, может, сумел бы человек, что приезжал недавно к твоему отцу…
– Что за человек?
– Мне показалось, из тех, что подновляют хагельсдорфскую церковь. Но замок содержится в образцовом порядке, сомневаюсь, что ему нужны строители…
Анастази лишь непонимающе пожала плечами. Она была совершенно искренна в своем недоумении – или прекрасно его разыгрывала.
Менестрель же подумал, что сейчас они торопятся в Золотой Рассвет потому, что барон фон Зюдов получил некое важное известие – и известие это касается не только королевы. Однако же он, Лео Вагнер, хоть и делит с этой женщиной ложе и вкушает наслаждения, не имеет никакого права знать, что она и ее отец обсуждают за закрытыми дверями комнатки рядом с капеллой.
Эрих фон Зюдов встречался с епископом, и часто обменивался с ним посланиями. Его гонцы также отправлялись во владения других баронов и королевских чиновников. Несколько раз барон выезжал в Хагельсдорф и возвращался затемно, довольный и одновременно озабоченный.
Но и при нем, и в его отсутствие стражники на стенах замка исправно несли службу. Мост поднимали к определенному времени, ночами во дворе горели факелы, и замок, ощетинившийся как еж, ждал то ли празднества, то ли битвы.
В этой понятной каждодневной суете, на которую он ранее и не обратил бы взора, менестрелю все чаще чудилась угроза. Он не мог поверить, что Анастази способна перемениться к нему, но мысль об этом то и дело смущала его – и тогда нежная улыбка королевы казалась обманной.
Возможно, они сговариваются за его спиной, и теперь, пока он беспечно наслаждается любовью, уже острится кинжал, который оборвет его жизнь…
Анастази заметила, как переменилось настроение менестреля, и принялась расспрашивать о причинах. Чтобы отвлечь ее, Лео сказал первое, что пришло в голову:
– Мальчишка, похоже, влюблен в тебя.
– Ах, Лео, что ты. Пустое.
– Возможно, он даже видит тебя во снах.
– Это ничего не значит. Так легко влюбиться, когда тебе пятнадцать лет. Или ты вспомнил себя в его годы?
Лео улыбнулся, но глаза его на мгновение потемнели.
– И да, и нет, моя королева.
Когда они въехали на замковый двор, уже смеркалось. Анастази оглянулась на конюших, и, убедившись в том, что они заняты делом, ласково сжала руку менестреля.
– Я приду к тебе ночью, – смягчившись, прошептал Лео, удерживая ее руку возле своих губ, будто в почтительном поцелуе. – Отошли Альму пораньше и не запирай дверь.
…Близился рассвет, и свеча на столе давно погасла, а они все никак не могли насытиться друг другом, и теперь лежали, обнявшись, смотрели в окно. Небо было ясное, над кромкой леса рассыпались звезды – мелкие, колючие огоньки. Время от времени в вышине проплывало облако, и тогда огоньки вздрагивали и перемигивались.
Лео крепче прижал к себе Анастази.
– И что же было потом? – с жадным вниманием спросила она вслед только что произнесенным им словам, и Лео улыбнулся – ее тяга к волшебным историям, была, кажется, неиссякаема.
– Доподлинно никто не знает, Ази. Но говорят, что они и по сей день бродят по этим равнинам, свободные и счастливые. А иногда, в ясные тихие ночи, можно услышать, как они поют…
Словно в подтверждение его слов, со стороны леса донесся волчий вой, и Анастази, сдержав вскрик, теснее прижалась к обнаженной груди менестреля.
– Как будто бы это они?..
– Ну, что ты, – прошептал ей Лео. – Он ведь один…
Любовники лежали неподвижно, вслушиваясь в шорохи и шепоты ночи, и сердце Анастази билось, как мотылек в руках ребенка.
– О, Лео, – прошептала она и обвила его шею руками, словно ища защиты. Ей не было так уж страшно; то, что она испытывала, скорее походило на тревогу и азарт, как во время охоты; но дух захватывало, и мысль о том, что сказки могут оживать, будоражила воображение.