– Погоди… Единственное мгновение, моя королева…
Отстранился, чтобы снять оставшуюся одежду, досадуя на то, что, должно быть, выглядит нелепо – но, когда выпрямился, Анастази наблюдала за ним, и ее взгляд был полон восхищения.
Придвинулась к самому краю постели, медленно провела ладонями по его телу – от плеч, по груди, коснувшись локтей, а потом по животу и до самых бедер, чуть царапая ногтями:
– Прекрасен… О, как вовремя началась эта гроза… теперь я всегда буду любить непогоду!
Обвила руками его шею. Он снова сжал ее в объятиях, стараясь не торопиться – но разве можно долго сдерживаться, когда рядом с тобой желанная женщина? Анастази лишь тихо смеялась, уступая, выгибаясь, подставляя соски его поцелуям; прижималась так близко, что ощущала, как его член упирается в самый низ ее живота.
Лео подался вперед, подхватив чуть ниже бедра, тяжестью своего тела заставляя опрокинуться навзничь; ее ноги раздвинулись легко, словно бы без малейшего участия ее собственной воли.
Мокрое, манящее тепло женского лона; усилие, еще…
Ответом – короткие выдохи, едва сдерживаемые стоны. Она, жарко тающая, истомленная, позволяющая пользоваться собой как ему угодно – лишь бы не прерывать…
– Тише, – то и дело шептал он, касался пальцами ее горячего рта, а сам желал ее крика, который заставлял острее чувствовать наслаждение, но, несомненно, погубил бы их обоих.
В этот раз они обладали друг другом особенно страстно, нетерпеливо и алчно; переставлялись местами столько раз, сколько хотели. И вместе устали, и долго лежали, не разъединяя объятий, он – в ней, она – обняв его красивые плечи, запрокинув лицо к окну, задумчивая и счастливая. Лео с ленивой нежностью поглаживал ее согнутую в колене ногу.
Огонек стоящей на столе лучины все это время мерцал, дрожал пугливо, неверно, а потом угас совсем; заметив это, любовники только тихо рассмеялись.
– Позвать Альму?
Анастази уткнулась лицом ему в шею.
– «С любимым лежа, не боишься темноты» – так, кажется, поется?.. Чтобы видеть, как ты прекрасен, мне не нужен свет. Да и заставлять ее завидовать нашему счастью, по-моему, слишком жестоко, Лео.
…Прежде чем улечься, Альма еще раз тщательно проверила двери, задула свечу. Служанке было не до сна, она чутко прислушивалась к тому, что происходит в соседней комнатке. Пару раз пришлось встать и осторожно постучать в дверь, чтобы любовники вели себя потише – казалось, их возня, смешки и шепоты способны разбудить весь Тирбсте.
В остальном доме не раздавалось ни звука.
Будь Альма чуть спокойнее, она бы вполне могла услышать храп спящих в нижней комнате, у теплого еще очага, вальденбургских ратников, полусонное воркование голубей в стропилах под самой крышей, и много других, всегда непонятно-таинственных ночных шорохов. Но, стоя в темноте, краснея от стыда за чужое совокупление, совершавшееся будто у всех на виду, она вдруг словно взглянула на себя со стороны – испуганную, напряженную, с растрепанными волосами и в одной нижней рубашке. И чем же она занята, верная служанка королевы? Покрывает ее шашни с безродным менестрелем?!
…Ему пришлось убраться из теплой постели госпожи задолго до рассвета, растянуться на жесткой лавке в тесной и низкой каморке под самым скатом крыши, по которой все так же уныло барабанил дождь. Кровля прохудилась, вода капала на пол – тут и там на досках расплылись темные пятна. Пахло пылью, мокрым деревом и птичьим пометом. Лео задремал, положив голову на согнутую в локте руку и укрывшись плащом, как в давние времена, когда, кроме надетой на нем одежды, у него ничего и не было.
Одна ножка у лавки оказалась короче других, и глухо, сердито стукала в пол при любой попытке пошевелиться, а само ложе, отполированное сотнями прикасавшихся к нему ладоней и седалищ, опасно кренилось, словно недовольное тем, что его продолжают так бессовестно использовать и после того, как оттащили на чердак. Но зато Лео был здесь один, к тому же, поднимаясь по узкой деревянной лесенке, никого не встретил и мог надеяться, что о его ночном визите к королеве никто не узнает.
К утру дождь почти перестал, и лишь время от времени на крышу глухо и тяжело падали запоздалые капли. Раз в мутной еще, сырой тьме предрассветья послышались тихие шаги – то возвращались с тайного свидания влюбленные. Юноша что-то говорил, тихо, неразборчиво, девушка все больше молчала, но венцом беседы, как и принято в таких случаях, стал поцелуй.