Когда деготь и топор сделали свое, настал черед веревки. Едва ноги барона перестали касаться помоста, закричали, заплакали его жена и дочь. Сын молчал, но сделался бледнее, чем оштукатуренные стены герцогского дома в Ледене. Отныне на собственных землях они только странники, ищущие приюта и уповающие на чужое участие…
– Я просила милосердия для этого человека, Юха, ибо не знала его вины и не верила в таковую, но Торнхельм отказал мне, – Анастази покачала головой; Евгения видела в глазах сестры непонимание и страх.
– И ты?..
– Что же было делать? Я вняла и отступила. Ходили слухи, что всему виной подметное письмо, да и без того барон будто бы вел себя так, словно презрел клятвы в вечной верности королю. И был повешен, как обычный вор, хотя по его происхождению ему полагалось совсем иное… У него был сын, но я ничего не знаю о нем. Сгинул ли он, или продал свой меч и верность какому-нибудь купцу?
– Что ж, Ази, он сам выбрал судьбу. Ведь мог бы отречься от дел своего отца.
– Это-то и есть самое страшное, Евгения! Торнхельм не принял его клятву… Не пожелал явить милость, достойную государя...
Королева бросала на ткань стежок за стежком, и на темно-алом бархате вырастали узкие и острые, словно кинжальные клинки, листья готового вот-вот распуститься ириса.
То, что замыслилось и свершилось как преступление – пусть даже мелкий проступок, дурачество, кража – всегда совершается против короля, и тот в ответ имеет право казнить, а не миловать. Король не может быть жесток – только справедлив. Даже если прикажет четвертовать провинившегося, а перед тем оскопить его, распороть ему живот, вынуть внутренности и сжечь.
– Ты ведь не просто так вспомнила об этом, сестра. С того дня прошло больше двух лет. В чем дело? Объясни мне.
– Отныне я не желаю иметь ничего общего с менестрелем, – Анастази потянула к себе длинную нить. – Все зашло слишком далеко.
– Твое непостоянство, Ази, способно сбить с толку не только твою бедную сестру, но и любого иноземного посла, что пожелает с тобой говорить. Даже веницейца, хоть они и славятся своей хитростью! Если же ты хочешь знать мое мнение, то, определенно, дети и Вальденбург дороже нескольких сомнительных песенок и столь же сомнительных удовольствий. Разве ты не можешь получить их с мужем?
– О, Торнхельм придерживается мнения, что страсть супружеству повредить не может…
Какая-то птица – кажется, теньковка, – пела в замковом саду, рассыпала за трелью трель, словно звонкие монеты. Отвлекшись, чтобы найти ее взглядом, Анастази уколола палец, поднесла к губам. Солнце слепило глаза.
Король отсутствовал более трех седмиц. За это время яблони и жимолость покрылись мелкими нежно-зелеными листьями, набухли бутонами, а вдоль дорожек зацвели ветреницы, так что королева нарочно выбирала этот зал в доме Швертегейсс, самом старом из всех жилых построек замка, чтобы, рукодельничая, наслаждаться свежим воздухом сада и любоваться его цветами.
Перевалило за полдень. День был хорош, обещая жаркое, долгое лето, но королева не могла наслаждаться ни теплом, ни счастьем безвинности. Быть может, это справедливо – ведь с самой юности Анастази больше любила тень и вечернюю прохладу, и песню соловья предпочитала песне жаворонка?..
Чем дальше, тем сильнее холодный, давящий страх овладевал ею, пробирался между лопаток, сдавливал виски, словно корона. Не было нужды обращаться к старинным летописям, чтобы прочитать о дознании и возмездии – их с сестрой воспитывали в строгости и послушании, и нравоучительных историй королева помнила достаточно. Ее положение немыслимо, позорно, это скажет каждый, кто узнает, что она связалась с простолюдином. Допустила «воспользоваться ее телесной красотой, так что возлег с ней, не будучи ее мужем…».
За словесной вязью, что обычно звучала, когда разбирали дела об изменах, за обсуждением непристойных, сокровенных подробностей семейной жизни следовали наказание плетьми для женщин простого сословия и заточение для тех, кто посмел осквернить супружескую постель дворянина.
Порой оскорбленные мужья добивались даже того, что преступивших закон казнили вместе – и тогда, случалось, недавние пылкие влюбленные проклинали друг друга, плевались и царапались, не желая всходить на костер так же легко, как шагали в пламя страсти; или же клеветали на самих себя, стремясь поскорее избавиться от нестерпимых мук и позора.