– Чем это я обязана таким подаркам, любезный менестрель?!
Лео смотрел то на нее саму, то на цветы в ее руке.
– Знаешь ли ты, как эти скромные цветочки называются там, где я родился, моя королева? По поверью, их обронил сам…
– Нет нужды пересказывать столь известную легенду, Лео, а тем более искажать ее смысл, – прервала его Анастази. Менестрель заметил испуг, мгновенно промелькнувший в ее глазах, серо-зеленых сейчас, при свете дня, когда в зале не была зажжена ни одна свеча. – Это не ключики от твоего земного рая, каким бы ты его себе не представлял. Отвечай на мой вопрос.
– Моя королева, – произнес Лео, нежно улыбаясь. – Прежде я не думал, что можно найти сокровища, подобные этому, когда отправляешься охотиться в окрестности Стакезее, но мир полон чудес, и едва ли нашего скромного воображения хватит, чтобы представить себе их все. Так позволь же мне…
– Если таков твой вклад в пополнение вальденбургского книгохранилища, разумнее поднести его королю. Подобные подарки не делаются тайно.
Было ясно, что этот дар не предназначался для королевской сокровищницы, и у королевы защемило сердце от огорчения и неприязни к Торнхельму. Но она напомнила себе, что уже сделала выбор, и добавила:
– Я стараюсь относиться к тебе, Лео, с тем же доверием, что и твой сюзерен, великий король Вольф, и уважать, как уважает мой супруг. Я, как и подобает королеве, не напоминаю тебе, сколь сложными были твои взаимоотношения с моей семьей, веря, что с течением времени люди могут раскаиваться и меняться к лучшему. И я верю, что твое теперешнее желание порадовать меня не имеет под собой никаких двусмысленных намерений. Но все же прошу впредь не создавать положений, которые могут выставить тебя в дурном свете и стать источником множества неприятностей. Ты – посредник между королем Торнхельмом и королем Вольфом, Лео, и себе не принадлежишь.
– Госпожа моя… – Лео все еще держал в руках злополучный песенник, и чувствовал себя деревенским неучем, которого обвели вокруг пальца – а это ощущение всегда было для него нестерпимо ненавистным. – Мое присутствие тебе неприятно? Что изменилось за время, пока я сопровождал твоего супруга в его, без сомнения, весьма необходимой поездке?
Анастази склонилась к нему и произнесла чуть тише – так, что ее обычно звонкий голос не разнесся эхом по залу, а прозвучал спокойно и доверительно:
– Не нужно вопросов, милый Лео. Пустые слова, сплошь суета. Я тоже не буду многословной. Тебе, быть может, и неважно, о чем шепчутся за твоей спиной… Отрадно, что ты можешь себе позволить больше, чем я. Но нам суждены разные пути. Жаль, что приходится напоминать тебе об этом.
Она отдернула руку, к которой он хотел прижаться губами, и продолжала, уже более резким тоном:
– Сплетни – неотъемлемая часть твоего ремесла. Да и что могут болтать про менестрелей? Что они ищут себе богатых покровительниц, а то и покровителей? Вот уж великая новость! А я…
– Ази, послушай же меня…
– Я, по совести говоря, частенько замечаю, что хорошие песни более по нраву некоторым благородным и знатным рыцарям, и те так охотно берут понравившихся юношей ко двору… что, несомненно, служит украшением этим дворам, ибо юноши обыкновенно весьма милы лицом и статью…
– Я никогда не был в числе искателей подобных милостей, – произнес Лео, еле сдерживаясь, чтобы не схватить ее за плечи и не встряхнуть хорошенько. – И потому не могу знать, о чьих прекрасных пороках ты говоришь.
Анастази вдруг рассмеялась, поднесла к лицу букетик.
– О, Лео, о чем ты подумал?! Прекрасные пороки! Какой стыд! Говоря о покровительстве, я не имела в виду ничего предосудительного, – она снова взглянула на него, вновь посерьезнела. – Тем не менее, я буду очень благодарна, если ты перестанешь преследовать меня. И, думаю, сберегу королю Вольфу немало золота, предложив не делать ненужные подарки людям, которые стоят несоизмеримо выше тебя. Пойми, иные дары немыслимо принимать даже от ровни – не то что от простолюдина.
Лео не отвечал. Потупился, сцепив руки за спиной, напряженный, готовый ответить ударом на удар.