Королева обыкновенно слушала менестреля, откинувшись на спинку кресла и подперев подбородок рукой. За ее спиной застывали в никуда не движущемся движении птицы и львы. Драгоценные камни, усыпавшие корону и ворот платья, бросали разноцветные отсветы на ее лицо, строгое и задумчивое, на светлый платок из тонкого муслина, которым она покрывала волосы – чего прежде почти никогда не делала. По выражению глаз, губам, мимолетным жестам несведущему человеку трудно было бы сказать, весела она или печальна, внимательно вслушивается в слова канцоны или думает о чем-то другом – но менестрелю хотелось верить, что ее взгляд затуманивается не только оттого, что она тоскует вместе с благородной дочерью графа Эмброка или, как пастушка Трауди, любуется своим простым счастьем.
С какой сладкой тоской она смотрела на Лео Вагнера, слушала вкрадчивый, исполненный томления голос! Изящные пошлости, произносимые им, были правдивы – и в то же время гораздо более целомудренны, чем правда, которую они еще так недавно творили вместе.
Незабываемы – шорох торопливо сбрасываемых одежд, трепет дыхания на губах, красота обнаженного тела, желанное соитие – и бесстыдный смех счастливых любовников, сумевших обмануть всех вокруг. Но сколько нужно иметь нахальства и неуважения к даме, чтобы напоминать об этом теперь, когда все кончено!
– Вас не беспокоит, мои любезные дамы, что господин королевский менестрель воспевает исключительно любовные утехи? – произнесла она однажды, не особенно заботясь о том, услышит ли ее только что покинувший зал Лео. – Не спорю, ему хорошо это удается, но есть ведь пределы. Теперь не фастнахт, когда мир выворачивается наизнанку и все дозволительно… «Рот всех слаще и алей, люби меня и пожалей»?.. Моя дочь скоро повзрослеет и будет проводить вечера с нами – позволите вы, госпожа Экеспарре, слушать такие песни вальденбургской принцессе?..
ГЛАВА 12
– Поезжай, предупреди городскую стражу, чтоб не запирали ворот, и жди нас там. Да поторопись, – Клаус Фогель махнул рукой в сторону городских стен, и Арним Фем, младший сын королевского сокольничего, пустил скакуна скорой рысью.
– Арним! Барон, остановись!
Юноша оглянулся – и резко осадил коня, ибо сама королева окликнула его.
Клаус Фогель поравнялся с повозкой королевы, и, приподняв бровь, глядел на Анастази. Легкий ветер трепал его рыжеватые, начинающие уже седеть волосы.
– Нам осталось не более часа пути, Фогель, а солнце еще высоко. Тебе известно, что я не желаю, чтобы мой визит превращался в торжество, и предупредила о том же герцога Лините.
– Прошу простить, моя королева… – начал было Фогель, но королева с раздражением задернула полог.
Анастази оставила Вальденбург сразу после Майского праздника. Ни обязательные переодевания, ни танцы – сначала в замковом дворе, а утром на лугу возле реки, среди украшенных алыми лентами сосен, – не доставили ей никакого удовольствия, как и лицезрение Лео Вагнера, которого, по чьейто странной шутке, выбрали Весенним королем. Подумать только, его! Неужели не нашлось других мужчин, кому к лицу разноцветный наряд и венок из полевых цветов, который, дурачась, возложила на его светлые кудри баронесса Хедеркасс, золотоволосая Королева-на-один-день?! Вместе с ней он прыгал через костер, плясал, пел, и все, даже король, были довольны – от души повеселиться в первый день и первую ночь мая означает приманить хорошую погоду и щедрый урожай.
Королева, по обыкновению, отправилась в путь верхом, однако, желая скрыть свое появление в Ледене, от Штокхама предпочла ехать в повозке. Помимо Фогеля и дюжины воинов, королеву сопровождали Альма и Удо, и их общества ей было вполне достаточно.
Она не спешила. Ей нравилось одиночество, в котором она пребывала в пути, свобода от опостылевшей размеренности вальденбургской жизни. Анастази мало говорила, смотрела на засеянные поля и цветущие луга, где травы волновались, как море, под порывами теплого ветра, и на сердце было так же просторно и пустынно. Перелетали с места на место птицы, гудели пчелы, роняли лепестки цветы, охотники подкарауливали добычу – все мимо, все суета, что не оставляет отпечатка ни в мыслях, ни в душе.
Леден дал о себе знать задолго до ворот – суетой на дороге, колокольным звоном, стойкими запахами съестного, щелочи и красок, старого дерева, смрада от выгребных ям. Поля сменились неровной, ухабистой пустошью, на которой в изобилии расплодились сорняки. Из зарослей вдоль оврагов слышалось хрюканье свиней, а куры деловито ковырялись в пыли, и, привычные к суете, не торопились уступать дорогу повозкам и всадникам. У городской стены виднелись прилепившиеся к ней хижины, больше похожие на сараи или загоны для скота.