Как ее славно охраняют – словно изумруды из сокровищницы султана Эльмеда! Ну и что ж, что спесива, холодна, высокомерна? У нее белокурые волосы, покатые плечи, взгляд столь проницательный, что от него не спасет и самый прочный щит. Нельзя не влюбиться в такой взгляд, в ум, изысканные манеры и немалое приданое – и не будь ее отец так чванлив, она бы уже вполне могла стать женой какого-нибудь рыцаря, матерью его детей…
Взгляни же на нее, взгляни хоть раз! Услади ее слух, спой для нее хотя бы одну песню! Может быть, она – или другая? – соизволит заметить тебя. И если это произойдет, я поверю, что ты вскоре забудешь меня, как и подобает мотыльку, летящему на любой огонь…
Быть может, я возненавижу тебя за твою неверность, и наконец найду силы забыть.
Время от времени сквозь гул голосов и музыку до слуха королевы долетали обрывки фраз, смех, шепот. Анастази отчетливо расслышала реплику баронессы Хедеркасс – мол, каждый служит своему господину как умеет, и менестрель, несомненно, знает, как расположить к себе, ибо это самое ценное для подобных ему, кто зависит лишь от милостей богатого и знатного покровителя – равно как и от умения этого покровителя найти. Нотти Эццонен отвечала на это, что все сказанное верно, но тем не менее не дает простолюдину права держаться так, словно двадцать поколений его предков служили тевольтским королям верой и правдой, мечом и самой своей жизнью.
А Лео Вагнер пел о Ланселоте и Гвиневре – вот королева стоит на вязанках хвороста, полуобнаженная, разгорающееся пламя лижет ее ступни, словно даже оно в непомерной жадности своей не решается губить столь совершенную красоту. Король, ее супруг, взирает молча, скорбя всем сердцем, но не простив открывшейся измены…
Анастази не сразу почувствовала, что Торнхельм взял ее руку, поднес к губам, поцеловал.
– Любовь моя, ты не смеешься и не прикасаешься к вину. Чем ты опечалена?
– О, ничем, мой возлюбленный, – прошептала она, подавая ему и другую руку. – Как я счастлива видеть тебя таким веселым, повелитель… Этот вечер великолепен, как и все время, что я провожу рядом с тобой. И посмотри на наших гостей и придворных – истинное пиршество для взгляда! Как благородны мужи, как изысканны дамы… Та, в голубом, ведь, кажется, супруга одного из наших конюших, Хедеркасса?
– Верно, любовь моя.
– Обрати на нее внимание, Торнхельм. Она не только красива, но и умна. А как рассуждает о денежных делах короля тевольтского… так, будто знает что-то, чего не знаем мы с тобой. Мог ли король Вольф видеть ее на одном из наших праздников?
Торнхельм понял, куда она клонит, и с усмешкой приподнял бровь.
– Ази, я не ошибаюсь? Ты думаешь, что ее богатство – результат расположения Вольфа, а не заслуга ее мужа?
– О, Торнхельм, не знаю. Но мы ведь не так давно уже говорили с тобой об этом, и теперь я настороже.
– Ази?..
Она прижалась плечом к его плечу, опустила глаза.
– Я не терплю слухов и домыслов, но мне приходилось слышать о некотором… легкомыслии госпожи Хедеркасс, что неудивительно… и даже простительно при такой-то красоте и юности… – она умолкла, а потом продолжала, так тихо, что ее голос был едва слышен. – Я знаю, что сразу после завершения турнира Вольф отправится в Цеспель – а с ним, вполне возможно, и целый отряд вальденбургских воинов. Несомненно, он добьется успеха. Это будет весьма выгодно и для Вальденбурга – а иначе, полагаю, ты не дал бы своего согласия. Но разве хорошо, если окажется, что в такое тревожное время какой-то жадный зверек кормится с двух рук и при этом пытается укусить твою, которая – я уверена! – гораздо щедрее любой другой?..
Король, покачав головой, лишь рассмеялся, ибо не верил в то, что его жену всерьез занимают государственные дела, всегда казавшиеся ей – она этого не скрывала, – скучными и слишком запутанными. Анастази же, почувствовав это, благоразумно удержалась от напоминания о том, что ожидает государя, который слишком верит царедворцам, и всякое слово, всякий поступок меряет по себе.
– Да, Ази, – промолвил Торнхельм, словно что-то вспомнив. – О чем ты хотела говорить со мной? Это важно?..