Куно подошел к нему, склонился, приглашая следовать за собой. Лео поднялся с места резко, чуть не опрокинув уже вновь наполненный вином кубок.
Анастази не сводила с менестреля взгляда, и при одной только мысли о скорой разлуке ей казалось, что огни в зале тускнеют. Что же будет, когда Лео и вправду покинет Вальденбург? Хватит ли всех светильников замка, чтобы рассеять мрак?
Ее супруг вел себя раздражающе неделикатно, ибо прямиком спросил, отчего нынче менестрель так невесел и не требуется ли ему лекарь.
Лео передернул плечами – жест сдерживаемого раздражения; правда, знали об этом, наверное, лишь его сыновья да сама Анастази.
– Я желал бы сослаться на дурное самочувствие, о великий король, но это было бы гнусной ложью.
– Тогда что же?
Лео медлил с ответом. На лице Гетца фон Рееля промелькнула усмешка.
– Лео, – улыбаясь, сказал Вольф. – Твоя скромность и умеренность похвальны, но наш гостеприимный хозяин и мой любезный брат может решить, что ты чем-то недоволен… А мне бы не хотелось начинать переговоры заново теперь, когда мы наконец-то пришли к согласию.
Гетц фон Реель склонился к королю, прошептал что-то ему на ухо. Вольф оставался невозмутимым, но Анастази заметила, как они с Лео обменялись быстрыми взглядами – и менестрель тут же подобрался, будто учуял за собой погоню.
– Не в моих правилах указывать кому-либо, как следует жить и обращаться с другими людьми, любезный брат… Но посмотри, он даже не желает говорить с нами! – продолжал Торнхельм. – Разве твой менестрель больше не верит вальденбургскому королю?..
Должно быть, он шутил, но слова прозвучали резко. Вольф и Лео снова переглянулись, и менестрель сделал шаг вперед, приложил руки к груди почти умоляющим жестом.
– Прошу простить меня, о великий король. Если я вел себя недостойно, то, поверь, сожалею об этом. Меньше всего на свете я хотел бы показаться неблагодарным. В свое оправдание могу лишь сказать, что красота и роскошь Вальденбурга, прекрасные женщины и хорошее вино вскружили мне голову…
Анастази внезапно тихо рассмеялась. Осторожно, чтобы не разбудить спящего сына, коснулась руки супруга.
– Мой король… и ты, любезный брат, послушайте. Я, кажется, знаю, в чем дело… – она искоса, чуть высокомерно посмотрела на опустившего голову и замершего неподвижно Лео. – Ни к чему мучить его расспросами. Менестрель влюблен, и потому-то наше вино не веселит его. Он, полагаю, желал бы уединения, чтобы предаваться мечтам да сочинять песни, но разве вправе он покинуть своего господина?.. Это говорит лишь о его любви к тебе, Вольф… И не станете же вы сердиться на то, что составляет для Лео Вагнера основу его ремесла?..
Вольф слушал, не сводя с нее взгляда. Едва она умолкла, расхохотался, хлопнул ладонями по подлокотникам кресла.
– Ты слышишь, мой любезный брат? Все объясняется очень просто! И я склонен согласиться с твоей супругой – в сердечных делах, столь несозвучных расчету, женщины смыслят куда больше нас… Ну же, не гневайся на моего менестреля!..
– Значит, женщины, Лео? – Торнхельм недоверчиво покачал головой. – Что ж, возможно… Так откройся же нам. Чьей благосклонности ты жаждешь?
Лео, по обыкновению, смотрел не на короля – в сторону. Помедлив, произнес негромко и чуть раздраженно, как будто не желал открывать своих сердечных тайн, и только из вежливости уступает не совсем приличному монаршему любопытству:
– При твоем дворе много прелестных юных дам, о великий король; благородных, образованных… созданных для того, чтобы мужчины ими восхищались.
– Это правда, менестрель, – Торнхельм чуть подался вперед, упираясь ладонями в колени; темно-алая туника плотно облегла тело, собралась мелкими складками выше живота, и Анастази бросилось в глаза, насколько супруг располнел. – Однако об этом так же хорошо известно их отцам и братьям.
– Ни один воин, ни один царедворец не смог бы меня устрашить, если бы желанной даме было угодно подать мне надежду. Но что делать, если значишь для возлюбленной не больше, чем птичка на ветке или бессловесный лесной зверь?..
Вольф с деланным удивлением развел руками.
– Так ты, выходит, неудачливый любовник, Лео?