– Не думал, что с менестрелем может произойти что-то подобное, – Торнхельм выпрямился, отодвинулся от стола; Удо тут же взял кувшин, чтобы добавить вина в его кубок.
– В твоем королевстве очень гордые женщины, о великий король… – Лео на мгновение обернулся к залу, словно искал кого-то взглядом. – Столь же гордые, сколь и красивые.
– О, да. Позабыв про смирение, они стремятся разбивать сердца – вновь и вновь, даже если уже сбились со счета.
– Не ошибусь, если скажу, что они находят это приятным или забавным… – промолвил Гетц фон Реель.
– Что они в этом находят, не столь важно; нам, мужчинам, не понять этой неестественной страсти к разрушению... – Торнхельм поднял кубок. – Не унывай, Лео. Пусть из этой истории у тебя получится славная песня.
– Благодарю, ваше величество. Полагаю, мне стоит утешаться хотя бы этим… И доверием моего господина, который поручил мне столь важное для его королевства дело.
Лео поклонился Вольфу. Снова повисла неловкая пауза.
– А что, – опять заговорил вальденбургский король; Анастази с трудом сдерживала раздражение, понимая, что он становится разговорчив оттого, что выпил больше, чем следовало. – Давненько мы не слышали хороших песен. А ведь славные стихи и ладная мелодия способны излечить от любой душевной хвори!.. Вольф, брат мой, почему бы твоему менестрелю не порадовать нас какой-нибудь новой, удивительной историей, которую мы еще не знаем?
Анастази взглянула на пажа. Удо взял Юргена на руки, отнес к другим детям, которые под присмотром Вильберта и госпожи Экеспарре расположились за отдельным столом, стоявшим у самой стены. Со своего места королева видела, как Вильберт усадил принца себе на колени, бережно поправил сползшую с его худеньких плеч накидку.
– Ты как всегда прав, мой дорогой брат. Эй, Лео! – обратился Вольф к менестрелю. – Спой нам. И я, и королева Маргарита соскучились по твоему искусству!
– Слишком много времени прошло с тех пор, как ты покинул Тевольт, – добавила тевольтская королева, в сопровождении фрейлины только что вернувшаяся к столу; подала менестрелю руку для поцелуя. – И я питаю надежду, что ты вскоре вернешься к нам, ибо твое посольство успешно завершилось. Но прежде порадуй и нас, и хозяев этого гостеприимного дома!
Менестрель выпрямился, обвел зал взглядом человека, собирающегося на битву.
– Благодарю тебя, мой король. И тебя, моя королева. Пожалуй, есть одна песня, для которой настало время.
Он вышел на середину зала. Музыка смолкла, даже слуги, казалось, позабыли про свои хлопоты. Дети, притихли и тоже приготовились слушать. Губы госпожи Экеспарре, дававшей необходимые наставления принцессе Катарине, шевелились почти беззвучно.
«Не будьте слишком доверчивы, моя принцесса! Все, о чем поют менестрели, легкомысленно, а порой и грешно, вам следует всегда помнить об этом!», или что-нибудь подобное, но ничуть не лучше…
Менестрелю принесли кресло и арфу, и Лео тронул струны, чуть склонив к ним голову, словно вслушиваясь в звучание.
– То, что вы услышите – чистая правда. Я лишь сложил стихи, очень простые, чтобы эта история стала песней. Здесь нет ни капли лжи.
Он склонился к струнам так низко, что, светлые пряди почти скрыли его лицо, и запел – нежно, негромко, позволяя голосу переплетаться с музыкой.
Вечер был и тих, и ясен, –
Словом, точно как теперь.
Мне почудилось – лисица
Проскользнула в мою дверь.
…Лиса превратилась в прекрасную девушку, и юноша, разумеется, не смог устоять перед ее красотой. Памятью об этой – первой из многих – ночей любви ему стали тонкие царапины на левом плече.
Лео коснулся рукой плеча, словно показывая, как все было, и Анастази слегка улыбнулась.
И под утро, возвращаясь
В стылый лес и тьму болот,
Часть души моей уносит,
Но с собою не зовет.
Забрала б ее навечно!
Каждой ночью у огня
Жду, когда она вернется
Снова соблазнить меня…
Мелодия затрепетала, забилась, как страдающее сердце – и умолкла. Лео, словно обессилев, склонил голову на руки. В зале было по-прежнему тихо.
– И что же произошло дальше, Лео? – после недолгого молчания спросил Торнхельм. – Чем все закончилось?
– Он ждал ее, – сказал Лео. – Ждал много лет. А однажды сам ушел к ней. Больше в той деревне его никогда не видели.