– Как тебя зовут, красавица?..
– Элке Дейниц, мой господин.
Лео взглянул на нее еще более заинтересованно, чем смотрел до этого, нетерпеливо поманил рукой, приглашая войти в комнату. Элке шагнула через порог.
– Дейниц? А не приходится ли тебе родней Фридрих Дейниц из Гюнттале?
Девушка удивленно посмотрела на молодого вельможу, который, оказывается, знал о ней так много, и, снова прикрыв ладонью от сквозняка огонек лучины, ответила:
– Фридрих Дейниц мой отец. Вы знали его?
– Да, я знал его. Мне не привелось бывать у вас в доме, но в Стакезее, куда он приезжал довольно часто, мы с ним встречались, – огонек лучины снова задрожал, и Лео толкнул дверь; она беззвучно затворилась. – Как вышло, что ты теперь здесь?
– Отец умер, не успев выдать меня замуж. И хотя он из любви ко мне научил меня всему, что знал сам, работать как он я не могла. К тому же некоторые из благородных господ, которым он помогал, после его смерти… так и не вернули свои долги.
– Благородные и на это способны, – кивнул Лео.
– В свою очередь, мне пришлось продать все, что у нас было, чтобы оплатить долги отца. Но мне очень повезло – госпожа Альма взяла меня сюда. Здесь все добры ко мне, и обращаются со мной соответствующе. Ведь я дочь свободного человека, – Элке гордо вскинула голову, давая понять, что ему не следует ставить под сомнение ее слова.
Лео достал серебряную монету, вложил в ладонь служанке.
– Это тебе в благодарность за заботу.
Ей показалось, что он хочет сказать еще что-то, но менестрель молчал. Девушка позволила себе не отнимать руки, а потом, набравшись храбрости, вдруг проговорила:
– Я вас еще спросить хотела… Позвольте мне эту дерзость, мой господин. А та песня, которую вы сегодня пели, она действительно правдивая?
– Правдивей некуда, – Лео с улыбкой посмотрел ей в глаза. Коснулся пальцами шеи, погладил по щеке. – Но ты не лиса, Элке. Ты – олененок. Пугливый и любопытный олененок. Беги-ка в свой лес и остерегайся охотников.
Девушка поклонилась и хотела выйти, но он вдруг взял ее за локоть и остановил. Она с готовностью обернулась, поправляя выбившуюся из-под накидки русую прядь.
– Элке… Должно быть, ты и сама это знаешь…
– Что, мой господин?
– О! – он снова рассматривал ее, оглаживал взглядом, и оттого становилось неловко, будто она собиралась раздеваться, не погасив огня. – Элке, ты столь красива, что нравишься даже королю… Королю Торнхельму, твоему господину.
– Не понимаю, о чем вы толкуете.
– Ты нравишься ему, – повторил Лео и на мгновение отвел взгляд, словно ему не доставляло особого удовольствия говорить об этом. – Ты не видела сегодня, как он на тебя смотрел, а я заметил.
– Этого не может быть. Прошу прощения, но вам показалось, мой господин. Король и королева – счастливые супруги, поверьте мне, я видела разные семьи.
– Неужели ты думаешь, я стал бы говорить с тобой, если бы не был уверен в том, о чем веду речь?! Я мужчина, Элке, я знаю, как смотрят на женщину, когда желают ее. Он смотрит на тебя именно так, – Лео взял ее за плечи, заглянул в лицо. – И ты ведь понимаешь, как приятно влюбленному, кем бы он ни был, когда женщина отвечает ему взаимностью?
Служанка отвернулась. Она была опечалена и сожалела, что вообще заговорила с менестрелем – могла бы и просто пройти мимо; ругала себя за излишнее усердие, которое и подвело ее.
Однако мысль о том, что сам суровый, сдержанный король Торнхельм восхищен ее красотой, не могла оставить ее совершенно равнодушной. Элке хорошо помнила, как переменилась ее жизнь, когда пришлось скитаться по чужим, хоть и богатым домам, терпеть прихоти и грубость хозяев, а в особенности хозяйских сынков.
Менестрель короля Вольфа, как ни крути, был прав: любовь властителя все меняет. Только подумать – богато убранная постель, платья, подарки… Все знают, что Торнхельм удивительно добр и щедр с теми, кого любит; мальчишке Удо он намерен дать баронский титул – так, во всяком случае, однажды сказала госпожа.
Однако короля она боялась и благоговела перед ним. К тому же королева Анастази всегда была с ней добра.
– Бедная моя королева… ах, как она огорчится, если все так, как вы говорите, мой господин!..