Она видела их взгляды, чувствовала их мысли. Слабость, зависть, страх. Девушка всегда знала, как это использовать.
Аня была одной из тех, кто оказался в её жизни ненадолго, но оставил глубокий след. «Хорошая девочка», – называла её Камилла, но с такой саркастичной интонацией, что любая добродетель превращалась в насмешку. Аня была круглая отличница, умница, из тех, кто изо всех сил старается сделать всё правильно. Камилла всегда смотрела на таких, как она, с презрением. Ей казалось, что эти «хорошие девочки» просто скрываются за своей правильностью, чтобы никто не видел их истинной слабости.
Научить ее правильной жизни для Камиллы стало очередным вызовом. Она вытаскивала «свою подружку» в клубы, убеждала попробовать алкоголь, знакомила с мужчинами, которые ей совсем не подходили.
Сначала Аня сопротивлялась, пытаясь держаться за свое воспитание и приличия. Но постепенно она ломалась. Камилла видела, как её слова и внушения разрушают то, что Аня когда-то считала своим достоинством.
Всё это превратилось для Камиллы в игру. Она наблюдала, как хорошая девочка всё больше теряет себя, как её лицо становится усталым, а улыбка – натянутой. Камилла знала, что Аня не справляется, но ей это казалось забавным. Всё закончилось трагично. Унижения, распущенные слухи, разрыв с семьёй. Последний раз, когда Камилла услышала об Ане, та покончила с собой.
«Ну, это ведь был её выбор,» — думала Камилла, но в глубине души эта мысль не приносила облегчения. Она машинально вытирала пыль с полок, но её руки дрожали. Её голос, её шёпоты, её насмешки подтолкнули Аню к краю, и она это знала. Ей просто нравилось ломать других, стравливать их с реальностью, видеть, как они страдают. Она громче включила музыку, заглушая всё, что могло снова заставить её вспомнить.
Камилла устало перевела взгляд на своё отражение в чёрном экране телевизора. Тусклый свет лампы делал её лицо ещё более бледным, чужим. Продолжала грохотать музыка, громкий ритм пробивался сквозь стены, заполняя комнату. Но даже он все никак не мог заглушить мысли, роившиеся в её голове. Усталость, злость, и что-то ещё – неуловимое, неприятное чувство, которое никак не уходило. Она отвернулась от экрана, но образ её лица, застывший в стекле, словно продолжал преследовать её.
Девушка тяжело рухнула на кровать, не пытаясь задернуть шторы. Уличный фонарь отбрасывал кривые, рваные тени на стены, которые в такт музыке, казалось, слегка подрагивали. Она устремила взгляд в потолок, но мысли о видениях не отпускали. Болото, вороны, храм... Это было слишком реальным. Слишком настоящим.
«Алкоголь. Просто слишком много выпила. К утру всё забудется,» — пыталась убедить себя Камилла, натянув одеяло до подбородка. Музыка становилась раздражающей, но выключить её она не могла – тишина была бы хуже.
Она закрыла глаза, пытаясь отдаться ритму, но вместо забвения звук стал иным. Резкий, хриплый вскрик ворона, странно вписавшийся в грохот музыки, заставил её дёрнуться.
Камилла открыла глаза и осмотрелась. В комнате никого не было, но этот звук... Он не мог быть частью проигрываемой песни.
Испуганная девушка резко села, потянувшись к телефону, чтобы выключить музыку. Но стоило ей это сделать, как наступила пугающая, плотная тишина. В этой тишине вновь ожил страх. Тени на стенах показались ей слишком живыми, и холодная дрожь пробежала по спине.
Камилла попыталась встать, но её тело словно застыло. Она почувствовала, как напряжение возвращается, как будто что-то скрытое в темноте комнаты выжидало. Липкая волна ужаса накрыла её, и в тот момент, когда она снова услышала крик ворона – чёткий, пронзительный, - стало ясно, что видения возвращаются.
Её реальность вновь начала растворяться.
***
Девушка оказалась на узкой тропинке, ведущей через поле, заросшее дикими цветами. Края дороги были едва различимы – трава становилась выше, всё плотнее смыкаясь вокруг. Небо над головой было странного цвета, будто окрашенное в густые багрово-серые тона, как перед грозой. Камилла чувствовала на коже влажный ветер, но тело не слушалось, как будто она не могла двигаться быстрее, чем шаг за шагом.
Впереди появилась женская фигура. Её силуэт то становился чётче, то снова размывался, будто искажённый дрожащим воздухом.