Камилла и Дмитрий сидели в подполе, затаившись, слушая, как по полу над их головами раздавались шаркающие шаги старушки.
В полутьме мужчина нащупал руку своей спутницы и сжал. Камилла не отняла ладонь, но пальцы её оставались ледяными.
Скрипнула дверь.
В избу зашли трое.
Мужчина, что стоял впереди, был чисто выбрит, одет неброско, но аккуратно. Не из местных – это было видно сразу.
— Доброе утро, бабушка. — Голос его был вежливым, но холодным. — Мы слышали, что у вас жили приезжие. Не подскажете, где они сейчас?
Баба Нюра склонила голову набок, будто задумавшись.
— Доброе, сынки, — проговорила она, глядя на вошедших с нарочитой добродушностью. — Приезжие? Да тута всякий бывает. Кому корову продать, кому свата дождаться. А вам-то чаво?
— Эти не торговать приезжали. И не сватов ждать. Где они?
Она поджала губы, натянуто улыбнулась.
— Ай, да мало ли кто ходил, — отмахнулась старушка. — Люди в деревне не к столбу привязаны, то один, то другой. Жил ли кто у меня? Авось, и был кто… Может, я и позабыла. Старуха я, память дырявая.
Мужчина чуть прищурился, потом огляделся.
В доме всё было как всегда: печь теплая, стол чистый, на полке банки с соленьями, в углу – иконы.
Но было что-то ещё.
Он медленно обошёл комнату, взглядом цепляясь за детали.Второй стул у стола – отодвинут.На полке кружка – с каплей заварки на ободке, будто её только что поставили.Тёплый воздух – в печи недавно горел огонь.
Орденец остановился, скользнув взглядом по полу.
— Вы точно одна тут, бабушка?
Баба Нюра усмехнулась, обмахнулась платком.
— Сама с собой балакать ещё не начала – и то ладно.
Мужчина посмотрел на неё долгим взглядом, потом вдруг резко присел, опираясь руками о доски пола. Приложил ладонь, будто прислушиваясь.
В подполье Камилла не дышала. Дмитрий замер рядом.
Он постучал по деревянному покрытию, а затем поднял голову.
— А у вас тут подпол как погляжу?
Хозяйка дома пожала плечами.
— Ну а где ж ещё картошку-то держать?
— Можно посмотреть?
Она стиснула зубы, но голос её остался ровным.
— Ой, сынок, да чаво там глядеть-то? Тьма, мыши да мешки с морковкой.
Он провёл ладонью по полу, будто бы выискивая крышку, закрывающую спуск.
И тут с улицы раздался шум. Крики. Взбудораженные голоса. Что-то явно происходило.
— Да что ж ты, тварь, делаешь?!
Далее звук падения.Глухое «Ой, мамочки!» от какой-то старухи. А затем звон разбитого стекла. Шум нарастал, словно снежный ком.
— Да ты ж пьян в дымину, ишак!
— Не трогай его, не трогай!
Потом чей-то голос поднялся выше остальных, словно говоривший подошел к самому крыльцу.
— Слышь, начальство, беги сюда, тута уже на ваших замахиваются!
Мужчина поднялся, резко вскинув голову.
— Что за…
Орденцы обменялись взглядами, а крики стали доноситься еще чётче. Один из агентов бросил ещё один взгляд на пожилую женщину, но потом махнул рукой.
— Мы вернёмся.
Дверь с грохотом хлопнула, и трое мужчин вышли во двор, направляясь в сторону шума.
За несколько минут до этого, у самого конца деревни, дед Митрий, угрюмо наблюдавший за облавой, прищурился и сплюнул в снег.
— Экая напасть…
Ему не нравились чужаки. Не нравилось, что те ходят тут, словно хозяева. А ещё ему не нравилось, что эта девка – Чудотворная – да, да, он слышал про неё – вдруг оказалась в опасности.
Деревня своих не выдаёт.
Поэтому дед Митрий развернулся и направился к лавочке, где дремал местный пьяница – Федька Кривой.
— Федь, вставай, дело есть.
Пьяница промычал что-то в своё плечо.
Митрий наклонился ближе.
— Сколько выпил?
— Да…— Федька отмахнулся. – Да хучь ведро, мне чё…
— Вот и ладно. – Дед Митрий кивнул. – Тогда падай.
— Чё?
— Говорю, падай. Дерись. Шуми. Ори, народ подтягивай. Давай, как ты могёшь.