Её пальцы всё ещё помнили каково это исправлять. И не просто помнили. Её природа требовала этого, как дыхания.
Камилла не могла не лечить. Её суть кричала, что она должна устранять дефекты, доводить каждый живой организм до идеала.
Но чем дольше девушка размышляла об этом, тем яснее становилось: люди и есть несовершенство. Их слабости, их боль, их ломкость – это не порок. Это суть их жизни. Их личность. Если лишить человека его слабостей, боли и изъянов, то останется ли он собой?
Камилла невольно перевела взгляд на вернувшегося Дмитрия.
Он легко, почти машинально управлялся с пластиковыми контейнерами с лапшой, засыпая специи и заливая кипяток. Простое, будничное действие, но её взгляд словно приклеился к его рукам. Как они двигаются, как пальцы ловко открывают крышки, как запястья напрягаются в едва уловимых движениях.
Девушка не могла отвести глаз.
Ей казалось, что он не просто готовит еду, а занимается чем-то сродни колдовству. Как будто сейчас, в этом скромном жесте, в его неторопливости, в привычной расслабленности рук таилась магия жизни.
Камилла чувствовала его.
Чувствовала, как кровь струится под его кожей, как сердце толкает её по венам, как дыхание меняет ритм, подстраиваясь под движения. Она ощущала, как он живёт. Как каждое мгновение его тело стареет и возрождается.
Он тоже был несовершенным. И именно в этом крылась его красота.
Если бы она решила «исправить» его – стереть старые шрамы, очистить лёгкие, выровнять сбитые ритмы сердца – Дмитрий стал бы другим. С его кожей исчезли бы и воспоминания. Сгладились бы не только следы прошлого, но и сам путь, который сделал её возлюбленного таким, какой он есть.
Камилла осознала, что её сила – не просто дар. Это искушение.
Искушение переписать мир по-своему. Сделать его стерильным, доведённым до идеала, отшлифованным до зеркального блеска. Но в таком мире не останется места для смеха, для синяков на коленях, для боли, которая учит ценить радость.
Она перевернулась на бок, подложила руку под голову, на мгновение закрыла глаза.
В этом ритме, который девушка ощущала в Дмитрии, было всё. Жизнь. Усталость. Тревога. Любовь. Её имя, сказанное шёпотом, когда он думает, что она не слышит.
И тогда она поняла: её человеческая часть всё ещё борется за жизнь.
Она не исчезла.
Она была здесь – в этой привязанности, в желании сохранить его таким, какой он есть. Со всеми его недостатками, слабостями и неправильностями.
Размышления увели Камиллу на столько далеко от происходящего, что в какой-то момент спокойствие накрыло ее неожиданно, будто кто-то заботливо набросил на плечи тёплое одеяло.
Девушка провалилась в тишину, бескрайнюю, звенящую и давящую со всех сторон. Она почувствовала странное, липкое ощущение внутри – словно в глубину её разума кто-то постучал, зовя за собой.
Перед её внутренним взором расстилался Океан – не просто водная гладь, а нечто большее. Океан её силы. Глубокий, непостижимый, безмятежный. Ни единая рябь не пробегала по его поверхности. Вода была чересчур гладкая, неестественно неподвижная, будто застывшая.
Он не был похож на земной — без волн, без горизонта, без запаха соли. Совершенно гладкий, как жидкое стекло, и в то же время живой. Океан дышал вместе с ней, отвечая на каждое её сердцебиение лёгким пульсом. Вода светилась мягким, серебристо-белым светом, который исходил не с поверхности, а из самой глубины.
Она сделала шаг вперёд, вода коснулась её пальцев ног – но не обожгла холодом и не обволокла теплом.
Камилла наклонилась, взглянула в эту гладь – и вместо собственного отражения увидела вспышки: лица тех, кого она исцелила, ложку, ставшую золотом, пульсирующий под кожей Дмитрия свет жизни. Всё это дрожало, рвалось, стремилось к совершенству.
Всё, к чему прикасались её руки, теперь становилось частью этого Океана. Он принимал её действия, её эмоции, её выборы, очищал их, растворял и превращал в чистую сущность.
Но чем дальше она смотрела, тем яснее понимала: Океан не принимает несовершенное. Он создан для тех, кто стал чем-то большим. Тех, кто перестал быть человеком.