— Ну что ж... Как всегда. Ученик возвращается – не за знанием, а с камнем в руке.
— Мы просто пришли за ответами, — произнёс Дмитрий.
Пожилой профессор чуть улыбнулся.
— Люди всегда приходят за ними, думая, что готовы их услышать.
Повисла тишина.
— Вы не изменились, профессор, — сказал бывший студент. — Всё те же формулировки, всё та же надменность. Только вы всё ещё верите, что за пределами жизни есть смысл. Что можно его найти.
— А вы всё ещё боитесь, что этот смысл не понравится, — отрезал Медников. — Всё человечество страдает одной болезнью – ограниченностью. Мы живём, словно смерть – трагедия. Хотя она лишь технический предел.
Он наклонился вперёд.
— Бессмертие – это не фантазия. Это следующая ступень. Эволюция человеческой сущности. Переход в новое состояние бытия.
— Жизнь имеет смысл только потому, что она заканчивается, — спокойно сказала Камилла. Её голос был ровным, но в нём чувствовалось нечто иное – сила, сдерживаемая намеренно.
Профессор перевёл взгляд на неё.
— И сколько смысла вы нашли, когда смотрели в глаза умирающим? Когда умирали сами?
— Достаточно, чтобы понять: страх смерти делает нас людьми, — отрезала девушка. — Он – мера. Мера выбора. Мера морали. Убери страх – и мы превратимся в зверей. Или чудовищ.
Улыбка сбежала с лица Романа Олеговича.
— А может быть, останется свобода? — тихо произнёс он. — Идея о морали, основанной на страхе – убога. Мы цепляемся за неё, потому что боимся заглянуть глубже. Боимся, что мораль – это не закон, а трусость, возведённая в принцип.
Камилла не ответила сразу. Дмитрий чувствовал, как в ней что-то сжимается, но пока она держала себя в руках.
— Вы построили Орден на лжи, — сказал он. — Вы заманили меня. Следили за ней. Ради чего? Чтобы играть в богов?
Профессор Медников не отводил взгляда.
— Не играть. Стать.
Он вздохнул.
— Я думаю, что смерть – это иллюзия, поддерживаемая коллективной глупостью.
— И вы хотите заменить её чем? — Камилла медленно шагнула вперёд.
— Истиной. Даже если она разрушит всё человеческое.
Дмитрий сжал кулаки. Его голос всё ещё звучал спокойно, но в нём прорезалась внутренняя дрожь, едва уловимая – как рвущаяся плёнка под давлением.
— Зачем вы втянули меня во всё это?
— Дмитрий…
— Отвечайте! Вы были моим наставником. Я доверял вам. А в итоге был продан Фролову как разменная монета. Почему?
— Я надеялся, что ты станешь частью этого, — сказал он спокойно. — Что перерастёшь себя. Но ты выбрал чувства.
Он поморщился, произнося слово почти с отвращением.
— Ты стал мягким.
На секунду он опустил взгляд, будто разглядывал невидимую пылинку на костяшках пальцев.
— А ты был талантлив. Один из лучших. Я дал тебе шанс. Дал вход туда, куда большинству и взглянуть не позволяют.
Дмитрий отступил на шаг, облокотился о край стола. В висках глухо стучало. Он знал, что не должен поддаваться, но что-то внутри рвалось наружу, глухо и упорно, как вода под трещиной в стекле.
— Ты знал и про Камиллу. Знал, что она особенная. Знал, кто она.
Он бросил взгляд на девушку, стоявшую за его спиной. И только в этот момент понял, что давно перешёл на «ты». От напряжения, от ярости. От того, как предательство отзывается сильнее, когда оно личное.
— Ты знал, чем всё закончится. И всё равно поставил меня наблюдать. Ты догадывался, что я влюблюсь…
Пауза.
— Да, — тихо сказал Медников. — Догадывался.
Он поднял на него взгляд – спокойно, почти устало.
— Но ты должен был только смотреть. Анализировать. Не вмешиваться.
Голос стал чуть твёрже, в нём появилась сухая, преподавательская резкость.
— Ты потерял дисциплину. Отказался от науки, от своей сути – ради неё. А смерть сестры… Она только добила. Сняла тебя с дистанции окончательно. Ты стал моим самым большим разочарованием, Соколов.
Бывший студент шагнул вперёд, резко. Камилла едва заметно напряглась – не от страха, от готовности прикрыть.