Глядя в глаза своему кумиру, мужчина сказал почти шёпотом.
— Я выбрал остаться человеком, а не инструментом в чужих руках. Жалею только о том, что когда-то восхищался вами.
На мгновение в лице профессора Медникова промелькнуло нечто похожее на раздражение. Или сожаление? Или... Пустота? Странная, равнодушная – как у человека, который уже не надеется убедить, но всё ещё играет свою партию.
Камилла вдруг поняла. Он тянет время. Специально ведёт Дмитрия в эмоциональную воронку – медленно, методично, аккуратно. Провоцирует его. Вызывает реакцию. Занимает внимание.
Девушка отвела взгляд от замерших мужчин и, не меняясь в лице, провела волной сознания по периметру.
В коридоре двигались люди. Трое? Нет, четверо. Но от них не тянуло тревогой. Не было направленного намерения, ни враждебности, ни желания вторгнуться. Не засада. Не подстава.
Значит, что профессор тянет время не для того, чтобы заманить их в ловушку.
«А зачем тогда?»
Взгляд Камиллы вновь остановились на нём.
Если он действительно один из приближённых Фролова – а сомнений в этом уже почти не осталось – то он должен быть в курсе её способностей.
А значит...
Медников всё ещё говорил что-то ещё – о будущем, о безграничных возможностях, о сознании как новой материи. Его голос звучал спокойно, размеренно – как на лекции.
Но Камилла больше не слушала. Слова оборачивались пустым звуком. Эхо, колебания, бесполезный шелест. Она не могла больше воспринимать его рассуждения – слишком много в них было искусственного, прячущего правду за завораживающей формой.
И тогда она коснулась сознания седого профессора. Плавно, как вода, просачивающаяся сквозь трещину. Между ними натянулась незримая нить – тонкая, как волос, и такая же жёсткая, как проволока под током.
В следующее мгновение – тишина.Не в комнате. Внутри. Мир исчез. Стены рассыпались. Голоса стихли. Остался только ОН.
Сознание Романа Олеговича не было дверью. Оно было лабиринтом, сотканным из симметрий, трещин и зеркал. Камилла шла по ним – без ног, без тела, как пульсация света.
Разум мужчины не был похож на пустой сосуд и сопротивлялся самой своей структурой: замысловатые конструкции мыслей, как кристаллы из гранёного стекла, сталкивались с её присутствием.
Медников был философом даже в собственной голове. Мыслил не словами, а прятал смыслы в формах.
Девушка чувствовала его сознание как архитектуру, выстроенную в виде тонкой и изысканной геометрии: треугольники из воспоминаний, спирали убеждений, стеклянные мосты через мрак травм.
И всё это начинало рассыпаться, стоило ей приблизиться ближе.
Профессор чувствовал её. Он не мог остановить, но пытался укрыться. Словно шахматист, заранее просчитывающий позиции.
Камилла мысленно протянула руку и прикоснулась к центру.
И вдруг уже не она смотрела в него, а он взглянул в неё.
— Ты не представляешь, что носишь в себе… — прозвучал голос в её голове. — Ты думаешь, ты свободна? Нет. Ты уже на поводке силы, которую не понимаешь.
Мир вокруг затрещал. Пространство сознания начало расходиться, как лёд на озере – и Камилла вдруг почувствовала, что сама начинает падать внутрь.
«Слишком глубоко. Этот старый лис хотел, чтобы она заблудилась.»
В тот момент, когда она почти теряла грань между собой и этим безликим, сверкающим сознанием, рука легла на её плечо.
— Ками.
Голос. Прикосновение.
Дмитрий.
Реальность вернулась рывком. Как удар током. Как первый вдох после долгого забвения. Всё сразу: стены, свет, резкий запах воздуха, дрожащая лампа над головой.
Удар сердца. Холод. Дрожь.
Камилла пошатнулась. Её тело будто не сразу вспомнило, как держаться вертикально.
Дмитрий был рядом – стоял за спиной, обхватив её за плечи. Его руки дрожали. В глазах – тревога. И что-то ещё похожее на страх.
— Ты здесь, — выдохнул он. — Слышишь? Смотри на меня. Ты здесь.
Она медленно моргнула.
Шум в голове был похож на гудение надвигающегося поезда.
Девушка кивнула – не ему, себе.