На экране быстро начали мелькать кадры: серое утро, бетонные обломки стен, спешащие спасатели, флаги ограждения. На секунду показали затёртый фасад дома и табличку с номером.
Камилла резко вскочила, с глухим звуком отодвинув стул.
— Нет… — прошептала она.
— Ками?
Девушка подошла ближе к экрану. В кадре – улица. Знакомая до боли. Дом с осевшей стеной, пыльным облаком у подножия и лентами ограждения. Её дом.
В груди что-то сжалось – как будто весь воздух разом исчез из комнаты.
— Этого не может быть, — голос её стал резким, срывающимся. — Этого не может быть.
Она бросилась к подоконнику и схватила трубку старого стационарного телефона. Пальцы дрожали, когда она вбивала номер матери.
Гудки.
Один. Второй.
На третьем кто-то снял трубку.
— Мама?! — выдохнула Камилла.
Пауза.
А затем голос. Чужой, холодный, знакомый до озноба.
— Добрый вечер, Камилла. Рад, что ты смотришь новости. Очень своевременно.
Она замерла. Воздух вокруг словно сгустился.
— Где они?
На фоне было слышно закипающий чайник, звон столовых приборов и тихий женский голос. Голос матери. Она смеялась. С кем-то вёлся разговор, будто за столом собралась хорошая компания друзей.
— Всё в порядке. Они живы. Пока. Но ты же понимаешь — всё зависит от тебя.
Голос мужчины стал чуть выше, приобрёл почти весёлую, фальшиво-тёплую интонацию.
— Приезжай на яблочный пирог. Твоя мама, как всегда, испекла его просто восхитительно.
— Уютно, по-домашнему. Не опаздывай.
«Фролов…Вот же сука.»
Девушка не заметила, как начала дрожать. Дмитрий подошёл и медленно забрал у неё трубку, отключив вызов. Но звук уже отпечатался в памяти. Дом. Смех. Голос врага. И голос матери – живой.
Фальшивая новость. Идеальная ловушка.
Лицо её побледнело, челюсть сжалась, пальцы будто вцепились в воздух.
— Он пьёт чай. В моём доме. — Голос Камиллы стал низким, глухим. — За моим столом. Где я училась читать. Где отец каждое утро… — она осеклась. — Он сидит там, как будто это его место.
Мужчина не пытался её утешить. Он просто был рядом. Слишком близко к боли, но достаточно далеко, чтобы не мешать ей прожить её.
— Значит, он уже не знает как на тебя воздействовать, раз применяет такие грязные методы, — сказал он тихо. — Хочет заставить тебя сделать шаг первой.
Девушка молча кивнула.
— И мы сделаем, мы едем в Мичуринск, — сказала она. — Сегодня.
Она повернулась к столу, где лежал начерченный план лаборатории и гора заметок.
— Всё это подождёт. Пока у него мои родители – это уже не просто битва. Это счёт, который я должна закрыть.
На мгновение в её взгляде промелькнул огонь – не ледяной рассудок, не равнодушие сверхчеловека, а яростное, живое пламя.
— Я найду его. И вытащу своих. А потом – сожгу этот чёртов пансионат дотла.
Тишина повисла в комнате. Дмитрий медленно кивнул, накинул свою парку, на ходу проверяя карманы. Камилла уже застёгивала молнию, с новой собранностью в каждом движении.
Дверь хлопнула. Комната снова погрузилась в тишину.
На экране телевизора повторяли кадры с разрушенного дома. Но теперь они не имели силы.
Всё, что должно было быть разрушено, ещё было впереди.
***
Поезд тронулся, вздрогнув, будто нехотя. Металлическое тело вагонов растянулось вдоль перрона, и зимний город начал медленно отступать, растворяясь в серых тонах за окном. Мужчина и женщина неприметной внешности сидели на боковых местах у прохода – тех самых, что остались пустыми после завершения посадки.
На первый взгляд они были обычной парой: усталые лица, сдержанные движения, одежда без особых примет – всё словно нарочно выверено, чтобы затеряться в толпе. У женщины – светлые, неестественно аккуратно прибранные в строгий пучок волосы. Глаза скрыты под тонкими очками в металлической оправе. Лицо – постаревшее на несколько лет, черты строгие и чужие. Мужчина выглядел так, будто работал всю жизнь в архиве: лёгкая сутулость, невыразительное лицо с безвольным подбородком, лёгкий след щетины.